— И с каких пор вы говорите о подобных вещах открыто и просто предлагаете?
— С тех пор, как пообещал сеньору Афонсу не вмешиваться в его личную жизнь с помощью угроз, манипуляций и шантажа.
— Ого, он все-таки взял с вас это слово. Как ему удалось?
— С помощью угроз, манипуляций и шантажа, — улыбнулся Педру.
— И на вас подействовало?
— Конечно, это же я его научил, — улыбка ментора стала шире, он определенно гордился своим молодым сеньором.
— Да вы просто учитель года.
— Берите выше.
— Столетия.
— Хотя бы так. Так что вы думаете о моем предложении?
Вера покачала головой:
— Спасибо ментор, но я решила, что не хочу быть принцессой.
— Жаль.
— Саудаде?
— Нет. Просто жаль. Саудаде куда более сложное явление. Это не просто сожаление, это осознание превосходства вечности бытия над всеми твоими попытками прожить его правильно, это светлая печаль, тоскливая радость…
— Русский бы назвал просто депрессией.
— И умер бы разочарованный в своей жизни, так и не поняв ее истинный вкус! Дикари… Тоже мне, депрессия… Depressão, menina tola, по-португальски означает еще и шторм, бурю. Иногда, поверь моему опыту, человек может быть и тем, и другим. Тогда внутри него бушует море, которого никто не видит, но от которого можно погибнуть. И это не имеет ничего общего с саудаде.
Вера посмотрела удивленно. И, вспомнив шторма, обрушивающиеся на Коимбру, а то и всю страну в моменты, когда у главного ментора плохое настроение, подумала, что депрессия и шторм не случайно на португальском звучат одинаково. Но вслух свое предположение благоразумно произносить не стала, а вместо этого сказала:
— И кто здесь дикарь после таких метафор?
Педру вздохнул и положил руку на плечо Вере.
— Всему свое время под небом, время рождаться и время умирать… время строить и разрушать… время плакать и время смеяться… слушай, menina tola, и попытайся понять. Хотя бы попытайся.
И, прежде чем Вера успела подумать, что именно имеет в виду бештафера, сад наполнился силой. Сердце пропустило удар. Когда Педру в прошлый раз резко убрал стены, позволив Вере прикоснуться к собственному восприятию мира, единственное слово, которое ей удалось выцепить из хаоса быстро меняющихся ощущений, — множественность. Трудно было осознавать, что переживает и чувствует бештафера в один момент времени. Быть может, дело было в скорости его реакций или в многовековом опыте и высоком уровне силы, или в ее собственной глупости и ограниченности, но поймав однажды этот поток, Вера раз и навсегда запомнила: человеку невозможно всецело понять бештаферу, это им приходится подбирать слова и чувства, открывать малую долю и спускаться на уровень хозяина, чтобы выстроить безопасную связь. И как легко им, погрузив человека в свой мир, подмять его разум и волю под себя. Свести с ума легким прикосновением или превратить в марионетку.
Теперь же первой мыслью было закрыться в ответ, отгородиться от ощущения полной беспомощности, в которое погружала сила ментора, связывающая по рукам и ногам. Предпринять хоть какую-то, хоть самую жалкую попытку защититься. Но Вера упустила момент, и паника сменилась любопытством и доверием. А сила перестала прошивать позвоночник противными иглами, Педру не давил, не доказывал и не пытался убедить в чем-то. Он приглашал, прикасаясь настолько мягко, насколько может только морской ветер, собираясь над волнами, незаметно всколыхнуть бесконечные воды океана.
Дождавшись, когда Вера сориентируется в новой реальности, Педру запел. И мир изменился окончательно.
Фаду ментора Педру были особым достоянием Коимбры. Студенты в день концерта по несколько часов тренировались перед зеркалом делать сложные лица, а в глубоких карманах и корзинах, совершенно не стесняясь, приносили вино. И старались сохранять перед сценой пристойный вид, не скатываясь в истерику от смеха или слез.
А Вера любила его песни. Отчасти, потому что португальский не был ее родным языком и в полной мере оценить бездарность стихов не представлялось возможным, а пел Педру действительно хорошо. Но в большей степени из-за него самого. Пел ментор от всего сердца, на несколько минут превращаясь в настоящий эмоциональный фонтан. Совершенно счастливый в своем творческом порыве, он даже самую грустную и печальную песню наполнял искренним восхищением и любовью. И именно на этом сосредотачивалась Вера.