Александр вскинул бровь и скривил губы в усмешке:
— Отчего же?
— Ты издеваешься? Как это будет выглядеть?
— А как это будет выглядеть? Что, по-твоему, я могу у нее попросить? Руки и сердца? Сдались они мне.
— Чувства открывают дорогу любой манипуляции. Но тебе не нужна марионетка на престоле, союз равных намного выгоднее.
— Бесспорно. Но вопрос, что это за равные и чем они руководствуются. — Александр встал и подошел к диве. — Я не враг вам. И эта игра не на выбывание. Мне нравится, как вы тут все устроили. И мне по-прежнему не безразлична эта страна. И Софью я хочу видеть сильным монархом. Я ведь сам ее учу.
— Тогда к чему играешь? Зачем тебе ее любовь?
— Потому что любимых не предают.
Анастасия важностью откровения не прониклась.
— Никто не сможет исцелить твою паранойю, кроме тебя самого, и не надо прикрываться любовью. Пока боишься предательства, тебе будет мало любых подтверждений. Так разберись с собой для начала. И вспомни, что ты политик. Твои гарантии — документы, договоры и печати. А не эмоции. Идем. Тебе стоит исчезнуть, пока не поднялся переполох: я прервала сессию довольно резко. Все поняли, что случилось неладное. Я покажу ближайший зал вызовов и приведу колдуна.
Анастасия открыла дверь. Александр гордо прошествовал мимо дивы.
— Но согласись, играет Софья достойно.
— Бесспорно. Я же учу.
— Мы.
— Ладно, мы.
1989 год, июль, Коимбра
Александр издалека наблюдал за перепалкой ментора и студентки. И с каждым словом чувствовал, как дрожь накатывает вместе с ледяными волнами Атлантики. Связь.
— Как вы поняли?!
— А как вы танцевали, глядя мне в глаза? — Педру подошел к девочке. Каждый жест и взгляд дива провоцировал в юной колдунье вспышку волнения. И Педру прекрасно это понимал, цеплял и подпитывал ее смятение, еще не сформированное до конца желание. Да и сам див горел любопытством и азартом, всецело отдаваясь новой игре.
Как знакомо выглядела эта картина. И как опасно…
Связь…
Невозможная, неуловимая, невидимая…
Связь…
Это все объясняло.
После случая в РИИИПе Анастасия долго смотрела на Александра волком. Не подпускала, вела себя подчеркнуто прилично, но в каждом жесте демонстрировала скрытую опасность. Император потратил не один месяц, чтобы успокоить диву и показать себя с лучшей стороны.
Александру и самому не нравилась мысль, что близость к нему, пусть и только эмоциональная, может плохо влиять на императрицу. Но, похоже, начиная свои эксперименты, он не учел, насколько люди подчинены своим чувствам.
Ухаживания Александра были Софье приятны. И пусть она мужественно боролось с привязанностью, скрыть или убить ее полностью не могла. И Император Пустоши научился читать, подстраиваться. Чувствовать. Как чувствовал эмоции Гермеса Аверина через связь. Как когда-то ощущал Колчака и «семью». Одновременно привязывая хозяев к себе и становясь самым жутким кошмаром, подпитывая инстинктивный ужас.
Софью же он не пугал. Наоборот, хотел оградить от подобных последствий. Но каждый раз, приходя во дворец или институт, он прикасался к ее руке и ловил отголоски кошмаров. Мгновений, запечатленных как в бреду. Ценных, но не реальных. Пугающих, но желанных.
И эти сны будто отзывались в нем самом болью и сожалением. Александр почти прекратил игру, наблюдая осторожно за тем, что произойдет дальше. Растворится ли в пустоте странная ниточка, связавшая его с императрицей? Не станет ли чем-то опасным.
Связь…
Он подозревал. Да, не хватило знаний и уверенности. Это казалось невозможным, и Александр откинул крамольную мысль, не позволяя себе поддаться панике или философским размышлениям о правильности решений. Но если он все-таки ошибся. Если смог «привязать» Софью через эмоции…
«Это будет катастрофа…»
«Зато какие возможности, ты только подумай. Я уже не незваный гость. Она сама откроет мне двери, стоит только постучать. И никто. Ничего. Не заметит. Две империи — один император. Полный контроль. Чистая верность».
«И снова. Это будет катастрофа». — Голос Колчака стучал по черепу изнутри как внезапно прорезавшийся зов совести. Александр поморщился. Надо было выцарапывать из жизни хозяина поменьше.
«Игра стоит свеч. Нужно только узнать, как работает это сплетение, и понять, на что оно способно. И как долго может оставаться незаметным».
Александр проводил взглядом взлетевшего со скалы ментора, и не смог сдержать усмешки. Щеки девчонки полыхали, как закатное небо. Маленькая влюбившаяся дурочка… У нее не хватит сил играть подобно Софье.
«У Софьи тоже не останется сил, если ты не отступишься. Одно дело — вести политические партии, другое — быть с тобой в связке. Она не потянет. Ты же видел, чем кончилось в прошлый раз. А ты даже не пытался давить. Ты погубишь и ее, и империю, и свое будущее».
«Ты можешь проявить хоть немного веры в меня? Я вообще твою империю из руин после войны поднял. С чего бы мне теперь оступиться?»
«С того, что все твои игры этим и заканчивались. Когда желание контролировать переходило границы, ты отказывался оставлять решение на чужих плечах и проигрывал. Я учил тебя и готовил Владимира. Да, он был слабее, но старался и боролся со страхом, пусть и нудел порой про Пустошь. И ты поверил ему, а не мне. Решил взять все в свои руки. И чего добился? Стал фамильяром мальчишки, не готового к бремени власти. А потом обвинил его в безумии и паранойе. Поднял страну? Молодец. А потом снова чуть не угробил, потому что решил, что тебя предали? И даже мысли не допустил, что кто-то добровольно может принять новые условия игры?»
«Тогда все было по-другому».
«Нет. Тогда и сейчас ничем не отличаются. Все тот же выбор. Кто сделает решающий ход. Ты или кто-то другой. Ты ищешь правильные вещи, презирая предательство. И многому у меня научился. Но не успел усвоить самое важное…»
Колчак отступил вглубь сознания, уступая место открывшейся ячейке, и Александра пронзило болью.
Штаб был темен и неуютен. Впрочем, война вообще не щедра на комфорт. Колчак давно привык к спартанским условиям и не особо страдал, разглядывая карты, освещенные последним огарком свечи.
А вот прибывшие союзники смотрели на военный Омск почти с презрением. Колчак отвечал им примерно тем же взглядом и предпочел бы вообще не пускать на порог, но собрание настаивало на привлечении военной мощи Европы.
И, черт возьми, министры были правы. Шансов удержать страну без сильного подспорья оставалось все меньше и меньше. Но просить помощи у французов и тем более у бритов было попросту позорно.
Что они предложат? Оружие? Насколько это уравняет шансы? Красные обвешаны ружьями и взрывчаткой, берут количеством так, что опытные колдуны с дивами не справляются. А у бунтовщиков еще и своя армия чертей, вызванных колдунами-недоучками, не способными контролировать даже бесят. Академии не привлечешь, а своих фамильяров союзники вряд ли пошлют воевать. Как и людей. Нет. Это будет торг за ресурсы. Которые через пару месяцев станут что мертвому припарка.
Генерал Жанен задумчиво покивал головой, глядя на предоставленные списки. И все собрание повернулось к Колчаку. Филипп Аверин многозначительно кашлянул и пнул друга сапогом под столом.
Колчак вопросительно глянул на него.
— Уважаемые господа, — процедил Аверин, — предлагают нам помощь в сохранности золотого запаса.
— Дельное предложение, ваше превосходительство, — уточнил генерал, передавший Жанену список. — В город могут прорваться красные, а нам этим золотом еще за ресурсы расплачиваться. Будет разумно сразу переправить…
Колчак с Авериным переглянулись и молчаливо сошлись, что завтра же этого человека в совете не будет.
Колчак покачал головой и встал из-за стола. Он пытался, честно пытался переступить через себя, но это уже слишком.