Впрочем, возмущенный Вознесенский ему не уступал.
— А то, что он творит в МИП?! Это же возмутительно!
— А что он творит? Работает…
— Ага… всем бы такую работу… спелся с половиной колдунов и… да что я вам объясняю, будто вы его не знаете.
Меньшов усмехнулся, прикрыв рот рукой. Разговор будет очень интересный…
Вера быстро поднималась по ступенькам, стараясь не думать о том, что будет говорить. Не прогонит же ее ректор без объяснений в конце концов. Отец предлагал поехать с ней. Она отказалась. Не двенадцать лет. Сама разберется.
Она слишком долго ждала этой поездки и не отступится. Что могло случиться? Она в чем-то провинилась? Ей припомнили старую историю? Ох, только бы не это…
Давняя ошибка висела над Верой дамокловым мечом, заставляя постоянно оглядываться и сомневаться в своих словах и действиях. И вроде дело закрыли, и вроде никто ничего не понял… Но ректор же не идиот. Тем более что он давно и хорошо знаком с ментором. И явно что-то подозревал все это время.
Чего только стоят его постоянные истории и разговоры с Верой и Алешей. Ректор порой напоминал вездесущую тень, ищущую любой повод побеседовать. Наверное, из-за Алеши. Его постоянно таскали в исследовательский корпус и прочили карьеру в политике. Наверняка у Алексея Витальевича есть масса поводов проявлять интерес к необычному студенту. А Вера постоянно рядом, как и Миша. Правда, последние пару лет она держалась подальше от ректора, боясь очередного допроса, но когда волнение проходило, ей было интересно его слушать. А рассказывал Алексей Витальевич на удивление занимательные истории. В том числе и про Коимбру… и про Педру. Мельком, походя, в шутку.
Вера запоминала. А потом начали проявляться отголоски связи, и узнать больше о бештафере стало просто необходимо. Иногда она сама пыталась направить разговор в нужное русло. И неизменно ректор замечал ее неуклюжие попытки. И говорил, в чем она ошиблась. И как сделать лучше. И как самой заметить, когда кто-то хочет сменить тему или вызнать конкретную информацию.
Миша, тоже часто слышавший эти разговоры, быстро начал называть подобные трюки игрой в шпиона и интересовался ими намного больше сестры. Даже попытался попрактиковать пару приемов на Александре, за что получил хорошую трепку от не любящего манипуляций императора. А потом еще и выговор от ректора за слишком большую самонадеянность.
— У таких, как Александр, нужно учиться, просить уроки прямо и вежливо. А практиковаться нужно на ком-то своего уровня, для начала, — отчитал Меньшов, когда справился с приступом хохота.
— Да знаю я… — обиделся Миша, — и все-таки он мог и поддаться хотя бы один раз… хотя бы в шахматах. Он вроде хороший учитель, но проигрывать постоянно обидно…
— Дивы никогда не поддаются. Им это не свойственно, разве что проигрыш входит в план. Правда, Вера? Уроки Педру — это ведь тоже вечный проигрыш?
— Разве? Никогда об этом не задумывалась…
— Поддаться — значит не заметить ошибку. Немного нарушает принцип обучения, согласны? Так что радуйтесь, пока вам указывают на промахи. Значит, вас искренне хотят научить. И опасайтесь, если заметите, что на ваши ошибки не реагируют. Это либо экзамен… либо игра… причем, очень может быть, совсем без правил.
Тогда-то Вера и начала что-то подозревать.
Когда Педру прилетал, она старалась хотя бы издалека понаблюдать за его взаимодействием с профессорами и ректором. Кажется, Вознесенскому он не нравился. А вот Алексей Витальевич встречал Педру всегда с улыбкой и распростертыми объятиями. И эмоции бештаферы при этих встречах были весьма… положительными. Со стороны ректора и ментора можно было назвать старыми друзьями. Ценящими общество друг друга, но в полной мере осознающими опасность, кроющуюся за лишней откровенностью.
Но если бы ректор видел опасность или возможность в общении Веры с ментором, он бы, скорее, сам предложил отправиться в Коимбру по обмену, предварительно выдав целый пакет инструкций и предостережений. Но предложения не было. А когда Вера подала заявку, документы в последний момент оказались отозваны.
Она не знала, что будет говорить, но отказываться от поездки не собиралась.
Но чем ближе Вера подходила к кабинету, тем медленнее и тише становились ее шаги. А постучать она и вовсе не смогла, замерла с поднятой рукой. За дверью шел оживленный и совсем не дружелюбный разговор.
— Я все еще против. У коимбрского дива совершенно нездоровый интерес к этим детям, — заявлял проректор.
— В чем вы меня обвиняете?!
— Педру, спокойно… — голос ректора звучал на удивление миролюбиво.
— Спокойно?! — в кабинете что-то грохнуло. — Если вы позволяете себе обвинять меня, то уж наберитесь смелости задать прямой вопрос и услышать ответ, глядя мне в глаза, а не ссылаться на беспочвенные подозрения своей бештаферы!
— Хорошо. Какие отношения связывают тебя с Верой Авериной?
— А, то есть дело не в этих детях, а в этой студентке.
— Про Перова отдельный разговор будет. А Михаил еще младшекурсник, в ближайшие годы он никуда не поедет, какие бы прошения ты ни писал! И где мой прямой ответ, див?
— Исключительно менторские отношения.
— Такие же, как и исключительно научные с сотрудниками МИП?
Вера почувствовала, как по спине прошла волна дрожи. Педру рычал.
— Мне дать отчет за каждого человека, с которым я знаком? Веру я пальцем не тронул. Даже словом не посягал на ее честь. И подобные подозрения позорят не меня, а вас!
— Ты совсем забываешься, див?
— Ментор!
— Педру! Выдохни, — к разговору подключился ректор.
— Ваше высокопревосходительство, — голос ментора стал значительно мягче и спокойнее. — Вы знаете меня столько лет, неужели унизите необходимостью объясняться?
— Именно потому, что я знаю тебя столько лет, я и беспокоюсь, Педру. К тому же я не забыл твоей предыдущей выходки. Документы были отозваны не из-за унизительных подозрений, а просто из соображений безопасности. И видимо, не зря, если менее чем через час после получения списка студентов ты явился ко мне в кабинет. Для тебя свет клином на ней сошелся?
— Неужели я в ваших глазах настолько плохой ментор, что искренняя заинтересованность в успехе студентов удивляет так сильно, что кажется заранее продуманным злобным планом?
— Заинтересованность в студентах? А если бы я отозвал бумаги Разумовского, прилетел бы ты трепать мне нервы?
— Плевать на Разумовского, я его в глаза не видел. Но Аверины и Перов — мои студенты.
— Много на себя берешь, — осадил проректор.
— Я учу их с детства. Думайте, что хотите, но они мои ученики. Причем любящие учиться. Ваше высокопревосходительство, вы же знаете, как я люблю своих учеников, они одна из величайших радостей в моей жизни, и даже малой ее доли я лишать себя не намерен. Тем более из-за подобных глупостей!
— Держи себя в руках, ментор.
— Советую вам делать то же самое.
За окном грянул гром. Вера посмотрела на сгущающиеся тучи. Ну прекрасно… Она с собой даже плащ не захватила…
— Успокойтесь оба. Сядьте.
Зазвенели чашки.
— Я тоже хочу кофе, — буркнул Педру.
— О, прошу, — разрешил ректор. — Это твой любимый. Севада. До сих пор, как видишь, пью.
Вера не разобрала ответ ментора, но эмоции тот испытывал весьма неоднозначные.
— Подпишите документы, дон Алексей. Девочке нужно ехать в Коимбру, вы знаете это не хуже меня. Не заставляйте меня умолять.
— Ты получишь свой год.
— Два.
— Посмотрим.
— Ага, а мы потом что получим? — прошипел проректор.
— Чего вы боитесь? Что я из них шпионов сделаю? Так, простите, не я им за чашкой чая рассказываю увлекательные истории из прошлого и учу, как выманивать информацию.
— Ты понимаешь, что сейчас сдал своего агента самым паршивым образом? — спросил ректор. — Мало кто знает, чему я учу этих детей.
— Пришлю нового. Ваше лицо того стоило.
— Хамло, — не выдержал Вознесенский.
— Ханжа, — не остался в долгу ментор.
— Ваше высокопревосходительство!!!
— Педру!