«Да ещё и эти бесполезные шёлковые шнурки», — с привычным уже раздражением подумал Иннидис, пару раз стукнул о дверь и вошёл, мысленно отметив, что вдвоём здесь едва развернуться.
— Господин? — Ви поднялся, легко поклонился и замер, придерживая пальцами концы шнурка и одну из недоплетённых тонких кос. — Чем я могу услужить?
— Тебе не жаль тратить на это столько времени? — вместо ответа поморщился Иннидис, кивнув на его руку, удерживающую волосы. — Я имею в виду: зачем тебе каждый день эти сложные причёски? Я понимаю, если б ты собирался куда-нибудь идти или тебе просто было бы нечем заняться... Но ты почти всё время проводишь в доме и работаешь. А здесь нет тех господ, для которых тебе стоило бы постоянно себя украшать.
На лице Ви промелькнула растерянность и что-то напоминающее обеспокоенность.
— Тебя это раздражает? — в замешательстве спросил он. — Господин, если тебя это раздражает, то я могу прекратить.
— Нет, Ви. Я спросил только потому, что мне сложно это понять, но я вовсе не думал раздражаться или обвинять тебя.
«Ещё как думал, Иннидис, не ври хотя бы себе».
— Наверное, я просто так привык, — пожал плечами Ви. — Когда-то это было для меня обычным занятием. Рутинным и даже скучным. Я каждый день заплетал и украшал волосы, сам или с помощью прислужника.
С помощью прислужника? Иннидис не ослышался? Право, только в Иллирине, пожалуй, такое и возможно, чтобы рабам прислуживали другие рабы!
— Но сейчас это ещё и успокаивает меня почему-то… Словно упорядочивает мысли. — Парень мягко коснулся виска пальцами другой руки. — Иначе они носятся туда-сюда, как безумные.
Он улыбнулся стеснительно и продолжил вплетать шнурок в косичку, но уже не перед зеркалом, а стоя и почти не глядя на результат.
Иннидис обратил внимание, что с той стороны, где у него шрам и отсутствует половина уха, Ви вплёл эти нити так часто, что они напоминали бахрому и зрительно как будто утяжеляли и без того тяжёлые прямые волосы. Будто он хотел сделать своё увечье как можно менее заметным. Скорее всего, по этой же причине он никогда не собирал волосы в хвост или пучок на затылке.
Встречаются красивые люди, которых мало заботит собственная внешность или они о ней не задумываются, но Ви к таким очевидно не относился. Наверное, ему нелегко было принять в себе внешние изменения, ведь, должно быть, он привык выглядеть идеально, как и прочие рабы для господских радостей. Однако держал он себя совсем не так, как те из них, кого Иннидису доводилось видеть в столице. Он вёл себя едва ли не тише Чисиры, безропотно выполнял все его поручения и даже просьбы прислуги, терпеливо относился к капризам Аннаисы... Учитывая его более чем скромное поведение, было совершенно неясно, почему после возвращения в свой дом Иннидис, едва успев порадоваться чудесному преображению подопечного, тут же начал испытывать смутное раздражение при взгляде на него. Хотя Ви не сделал ничего плохого и ничем не заслужил его недовольства, ещё и настолько откровенного, раз от парня оно не ускользнуло.
Впрочем, одна догадка насчёт причины всё же возникла...
— Пожалуй, мне стоит кое-что тебе объяснить, — начал Иннидис, пройдя от двери вглубь комнаты. — Когда я бывал в Эртине, то встречал в домах высокородных вельмож этих красивых рабов в шелках и драгоценностях. Они вели себя так, будто сами были знатными господами, и смотрели на других едва ли не как на низших существ. По сути же сами являли собой жалкое зрелище — люди, гордящиеся своими цепями. Признаюсь, когда я понял, что ты был одним из них, то невольно решил, будто и в этом ты на них похож. И начал думать о тебе так же, как о них. Боюсь, это повлияло на моё отношение к тебе, но я был несправедлив. На самом деле я вижу, что ты совсем другой.
Парень отвёл взгляд, будто в неуверенности и даже в смятении, но затем вдруг сам посмотрел Иннидису в глаза.
— Такой же, — твердо сказал он. — Я такой же. И вёл бы себя точно так же.
— Как? — с усмешкой спросил Иннидис. — Кичился чужим богатством и рабским ошейником?
— Подчёркивал собою богатство, знатность и великолепие своих хозяев, — спокойно ответил Ви. — Такие, как мы, господин… такие, каким был я, рабы в шелках и драгоценностях, лучше всего подсвечиваем родовитость и состоятельность вельможи. Ведь если даже невольники такого господина могут выглядеть и держать себя так... горделиво, то насколько же могущественен и богат он сам. Об этом не принято говорить, но это всегда подразумевается.
— И тебе самому не противна была такая жизнь?
Он едва успел закончить фразу, как понял: если что и противно, так это сам этот вопрос. Одним своим высказыванием он с ходу осудил всю жизнь этого парня, всю целиком, не имея о ней почти никакого представления.
Лицо Ви застыло, пальцы замерли, и он опустил руки. Недоплетённая косичка начала расползаться, и у Иннидиса возникло навязчивое желание либо распустить её полностью, либо, наоборот, ухватить и закрепить нитью.
— Нет, господин, не была противна. Ведь ничего другого я не знал, — в ровном голосе не слышалось никаких эмоций. — Я изначально предназначался для этой роли. Для того чтобы радовать взоры и ум своих хозяев, украшать собою их дом и подчёркивать их богатство. Меня готовили к этому с рождения. Если это вызывает у тебя презрение, то мне жаль. Меньше всего я хотел бы, чтобы ты меня презирал, но я такой, какой есть, и не могу изменить прошлое.
— Я вовсе не презираю тебя, Ви, — как можно мягче сказал Иннидис. — Но мне кажется ужасно несправедливым, что все твои лучшие черты были направлены только на удовлетворение чужих желаний и гордыни. Твой разум, твой нрав и твоя внешность, все твои умения и даже это врождённое изящество…
— Не врождённое, — возразил он, глядя уже не на Иннидиса, а куда-то вбок. — Этому меня научили так же, как и всему остальному. Я раньше не задумывался, но потом оказался здесь… Когда моё тело ещё было бессильным, но разум уже проснулся, у меня появилось много времени для мыслей. Я много думал и вспоминал. И лучше бы я этого не делал, господин, потому что теперь я не знаю, есть ли во мне хоть что-то моё. — Он запнулся и вскинул на него испуганный взгляд. — Извини, господин, сам не знаю, зачем говорю тебе всё это… Просто иногда мне начинает казаться, что я… что меня… — он снова запнулся, и следующие слова явно дались ему с трудом: — Вот как дрессируют породистых псов и лошадей, так и меня… дрессировали. И может быть, я весь ненастоящий. И когда я думаю об этом, мне делается страшно.
Много ли нужно смелости, чтобы доверить чужому человеку — господину, от которого зависишь, — свои сомнения и страхи? Иннидис не отважился бы… Хотя Ви признавался в своих страхах и раньше — хотя бы тогда, с овчаркой и цепью.
...Неужели надзиратели и правда держали его на цепи? За что? Зачем? У Иннидиса никогда бы рука не поднялась…
— Говорить с такой откровенностью о своих чувствах тебя тоже научили? — спросил он.
Ви в недоумении покачал головой.
— Нет, конечно. За это мне обычно доставалось. Я и сейчас не должен был… — Он робко улыбнулся и произнёс, явно кого-то цитируя: — Господа не желают знать о твоих мелких переживаниях, им интереснее говорить о себе, а не выслушивать твою ерунду.
— Что ж, — развёл руками Иннидис, — если тебя наказывали за это, а ты так и не прекратил, значит, хотя бы эта замечательная черта — твоя собственная.
Ви помедлил, словно обдумывая услышанное.
— Пожалуй, — наконец произнёс он. — Спасибо, что сказал это, господин.
— Вообще-то, если уж по-честному, то и мне тоже не всегда удаётся отличить, что во мне воспитали, а что было свойственно мне от рождения, — признался Иннидис, опускаясь на стоящий возле узкой кровати табурет. — Я даже не знаю, стал бы я художником, если бы меня в своё время не отправили в ученики к старому Амелоту. Ведь всех нас с детства чему-то учили.
— Но не так, — покачал головой Ви. — Свободных людей и обычных невольников обучают каким-то наукам, ремеслу, работе и основным правилам поведения. Но не так, чтобы каждое движение, каждый жест, поворот головы, а иногда и взгляд стали бы настолько… выверенными и в то же время настолько привычными, настолько бы въелись в самое нутро, что начали бы выглядеть естественно. Наше обучение этому, как мне сейчас кажется, и правда больше напоминало дрессировку. Но… я опять это делаю, да? — усмехнулся он. — Зачем-то рассказываю тебе о совершенно посторонних и не нужных тебе вещах.