От этой мысли вдруг бросило в жар, кровь прихлынула к вискам и застучала в них, пальцы сами собой сжались на подлокотниках. Разрозненные обрывки всего того, что было связано с Ви, что Иннидис знал, слышал или, как сегодня, прочёл о нём, внезапно сложились, подобно мозаике, в единую картину.
Царица Лиммена, умершая почти два года назад, перед смертью, как говорят, долго болела. Лиммена из рода Аррити стала женой ныне покойного царя и царицей лет девятнадцать-двадцать назад. Как раз тогда, когда Вильдэрину исполнился год или около того. И пусть нигде в поступном листе не было указано её имени — упоминать в документах имена правителей в связке с рабами было не принято, — но под госпожой Аррити подразумевалась, вероятно, именно она.
А ещё в памяти Иннидиса, как в тумане, проступил тот прошлогодний пир, на котором он высматривал тэнджийского художника и старался не прислушиваться к сплетням — к тучному Мессимоту, занятому перечислением любовников усопшей царицы. И там, среди прочих, вроде бы прозвучало это имя. Точно же оно звучало, да? Как уж там Мессимот выразился? …прелестник Вильдэрин…
«Да уж, прелестник, и впрямь», — подумал Иннидис, глядя на парня, замершего в ожидании допроса.
Это что же получается, мало того, что к нему в дом попал раб для развлечений, так этот раб к тому же был наложником самой царицы? Тогда понятно, почему Реммиена сказала, что в случае с Ви недостаточно тех документов, которые Иннидис подготовил изначально. Потому что если в нём кто-нибудь узнает любимца покойной правительницы — а такие, несомненно, есть, кто видел его раньше, ещё в царском дворце, — то от него уже не отстанут, пока не заполучат для себя. Если только Вильдэрин не станет неоспоримо свободным, что будет подтверждено всеми бумагами. А вот с этим как раз и возникает сложность…
Однако нужно окончательно убедиться в своих догадках.
— Скажи мне, Ви, — осторожно заговорил Иннидис, — эта твоя госпожа… из рода Аррити… которую ты так любил… и которая болела… Это царица Лиммена, верно?
Несколько мгновений парень смотрел на Иннидиса настороженно, но потом опустил ресницы и кивнул.
— И ты был её наложником?
Он снова кивнул.
— Ясно, — вздохнул Иннидис.
Юноша поднял на него встревоженный взгляд и произнёс:
— Извини, я должен был сказать об этом раньше…
— Раньше я тебя о твоей госпоже не расспрашивал, так что ты не обязан был ничего мне сообщать. Хотя мог бы, да, и жаль, что ты этого не сделал. Мне казалось, что за это время ты уже начал мне доверять.
— Так и есть, господин, я доверяю тебе! И всё же я немного опасался того, как ты на это посмотришь… Вот и молчал.
— Чего же ты опасался?
Вильдэрин помедлил с ответом, отвёл глаза и потеребил цепочку из колец в своих волосах — Иннидис уже знал, что он так делает, если нервничает.
— Когда ты понял, что я был рабом для утех, — наконец заговорил Ви, — тебе это очень не понравилось, и твоё отношение ко мне изменилось. И я боялся, что если ты узнаешь, что я был ещё и наложником повелительницы, тебе это не понравится ещё сильнее. А мне даже тогда было тягостно ощущать на себе твоё неудовольствие и… презрение. Сейчас же это и вовсе причинило бы мне боль. А я не хотел её испытывать…
— Боль? Почему?
— Не знаю, господин… — покачал головой Ви. — Просто я так чувствую… Мне важно, как ты воспринимаешь меня… Наверное, ещё и поэтому я так непозволительно разозлился, когда ты посчитал меня преступником. Извини за это…
Почему-то его слова заставили сердце Иннидиса сжаться от нежности, и ещё он вспомнил слово «привязчивый», написанное в том листе. Собственная реакция его смутила, и, чтобы хоть как-то это скрыть, он быстро сказал:
— Меня вовсе не волнует, чьим уж там любовником ты был, Ви. И преступником я тебя уже тоже не считаю: я понял, что именно ты пытался мне объяснить.
— Спасибо, господин, — с благодарностью кивнул парень.
И на этом бы Иннидису промолчать, но зачем-то он спросил с неприятной усмешкой:
— А что, Ви, при встречах с царицей ты наверняка смотрел на неё каким-нибудь из тех особенных взглядов, которым тебя научили?
На лице юноши промелькнуло изумление, а затем он криво улыбнулся уголком рта.
— Дай подумать… Да, пожалуй, смотрел, — протянул он и спрятал лицо за волосами. Уже через несколько мгновений вскинул голову, распахнул глаза и напевным голосом произнёс: — Например, таким.
И он уставился прямо на Иннидиса так, что тело охватила приятная дрожь, а в паху стало жарко. Этот его взгляд одновременно обжигал и ласкал, пронзал и обволакивал, дразнил и чаровал, а приоткрытые губы и чуть запрокинутая голова словно приглашали к поцелую.
Безусловно, Ви понимал, какое воздействие такой его вид может оказать на Иннидиса, и принял его намеренно. Но парня сложно было за это винить. Своим бездушным вопросом Иннидис заслужил эту мелкую месть. Что бы он там себе ни думал, какой бы заурядной и пошлой ни казалась ему связь высокородной госпожи с юным невольником в два раза её моложе, но Вильдэрин-то искренне горевал из-за смерти возлюбленной. Со дня гибели Эйнана минуло пятнадцать лет, но вспоминать о нём Иннидису до сих пор было больно. Царица же умерла совсем недавно, года два назад, и её смерть, должно быть, все ещё была свежей раной на сердце юноши. И конечно, он не заслуживал получить в ответ на свою открытость издевательскую усмешку.
— Ну всё, Ви, прекрати. — Иннидис в смущении прикрыл глаза ребром ладони и издал нервический смешок. — Извини меня за тот дурацкий вопрос, я не должен был его задавать. Хотя теперь я, кажется, понимаю, отчего царица потеряла голову.
— Но она не потеряла, — немного помолчав, с лёгкой грустью возразил юноша, сбросив с себя притягательность и став обычным Ви. — Это только я потерял. А её всю жизнь окружали подобные мне, она привыкла.
«Подобных тебе больше нет», — хотел бы сказать Иннидис, но смолчал. А Вильдэрин продолжил:
— Но я всё равно верю, что она любила меня хотя бы немного. И на самом деле я никогда не смотрел на неё никакими особенными взглядами. Я просто не мог. Пока мы с ней были вместе, я вообще не мог перед ней притворяться. Да и не хотел.
— Я знаю, что такое терять любимых людей, Ви, и знаю, как это больно, поэтому… ещё раз извини меня за тот вопрос. Сам не понимаю, о чём я только думал, задавая его.
— Ничего, господин… И спасибо за эти твои слова, мне было важно услышать их.
Он тепло улыбнулся, а Иннидис вновь почувствовал нежность к нему и вновь постарался отвлечься от этого чувства.
— Я сейчас отдам тебе твой поступной лист, Ви, но… честно говоря, я пока не знаю, что нам с ним делать. Я подумаю, конечно, можно ли как-то избавиться от той записи о яде или переиначить её. А до тех пор держи его при себе и никому не показывай. Или же, после того как ознакомишься, отдай обратно мне, если доверяешь, и я запру его в надёжном сундуке.
Он достал из-за пояса свёрнутый пергамент и, зажав его в руке, протянул Вильдэрину. Тот поднялся с табурета и забрал его подрагивающими от волнения пальцами. Затем поклонился и сказал:
— Спасибо, господин. Позволишь идти, если я тебе больше не нужен? Я бы хотел… прочесть, что в нём написано, успеть до занятия с госпожой Аннаисой.
— Конечно, Ви, ступай. И помни: никому его не показывай.
Парень ещё раз поклонился и скользнул за дверь. Иннидис же остался сидеть в кресле, и сидел он там долго, почти не двигаясь и тщетно пытаясь осмыслить свои противоречивые и уже ставшие довольно мучительными чувства.
***
Часа за три до ужина Иннидис сел перебирать оставленные счетоводом заметки, стараясь понять все указанные в них цифры. Он никогда этого не любил, но разбираться приходилось. Хоть он и доверял Нейтимару, но жизнь давно уже заставила осознать, что лучше всё-таки и самому иметь представление о собственных делах. Хотя бы на случай, если счетовода вдруг не окажется рядом: заболеет, уедет, умрёт.
В ранней молодости, когда жил в пригороде столицы, он уже чуть не разорился из-за собственной беспечности и с тех пор такого больше не допускал. Он тогда вообще был небогат, так ещё и не уследил, что слуги истратили слишком много средств на содержание дома, он сам — на материалы для работы и украшения для пиров, а ещё он задолжал деньги за породистого жеребца и новый меч в богато отделанных ножнах. В итоге коня пришлось продать, а с оружейником расплачиваться частями.