— О боги, Вильдэрин! Должно быть, он был настоящей мразью! — выдохнул Иннидис, не зная, как ещё выразить сочувствие.
Все слова казались неподходящими, к тому же он считал себя в ответе за то, что парень впал в такое безумствование. Если б сегодняшний тяжёлый разговор и прочтение им поступного листа хотя бы отстояли друг от друга на несколько дней, то, может, всё сложилось бы не так печально. Но это случилось в один день, и гнетущие воспоминания дополнились удручающими открытиями, а душевное здоровье Ви всё-таки было ещё хрупким. Иннидис этого не учёл. И теперь всё, что он мог сделать, — это крепче его обнять и помочь подняться на ноги.
Парень стоял не совсем устойчиво, он покачивался, но падать обратно на пол вроде бы не собирался, да и взгляд его стал более ясным, а дыхание спокойным, так что Иннидис выпустил его из объятий, хотя на всякий случай все ещё придерживал за плечо.
— Ви, ты меня слышишь? Как ты?
Ви медленно перевёл на него взгляд и какое-то время молча смотрел, будто пытаясь сообразить, кого перед собой видит. Потом неуверенно выдавил:
— Господин? Что ты тут… Я не в себе, господин?..
— Да, немного, — с облегчением ответил Иннидис. — Но сейчас как ты себя чувствуешь?
— Я? Вроде бы хорошо... — Он склонил голову набок, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. — Вообще-то совсем нехорошо. Слишком много гнева… и ещё мне страшно. И стыдно. И я не знаю, что мне делать.
Иннидис тоже не знал, что ему делать. Что делать им обоим. Но приближался вечер, который скоро сменится ночью, и, наверное, парня сейчас не стоило оставлять одного. Мори трудился в саду, но Ви ему сейчас, скорее всего, не помощник, а навешивать на слугу вдобавок к работе ещё и заботу о другом слуге не слишком хорошая мысль. Да и управителю тоже есть чем заняться.
— Тебе надо успокоиться. Поедем к реке, — решил Иннидис, который так и так собирался прогуляться после ужина, но почему бы не сделать это до или вместо. — Ты когда-нибудь бывал на том берегу? Там меньше людей, больше деревьев. Умиротворяет, знаешь ли. Тебе это сейчас точно не повредит.
— А как же… занятие с госпожой Аннаисой. Я его пропустил?
— Позанимаетесь завтра. Идём. Велю Хидену седлать лошадей.
— Лошадей? Но я не умею, господин.
— Мы поедем шагом. Сядешь на Жемчужинку, она спокойная и будет просто идти вслед за Арзуром. Тем более все лошади хорошо тебя знают, а ты знаешь их. Так что справишься, ничего сложного. Заодно отвлечёшься.
Иннидис подтолкнул Ви в спину, вынуждая его пройти вперёд, и сам двинулся следом.
Проехав по шелковичной аллее до высокого деревянного моста, они перебрались по нему на противоположный берег уже начавшей мелеть Тиусы, где росли сосны и эвкалипты, кое-где подступая к самой воде. Такой удобной тропы, как на том берегу, здесь не было, а потому и люди появлялись редко. Иннидис и сам нечасто тут разъезжал или гулял — только когда хотел побыть в одиночестве, поразмыслить о чем-нибудь или успокоиться. Сейчас он надеялся, что Ви это место тоже умиротворит.
Пока отъезжали от дома и двигались по аллее, парень был занят тем, чтобы удержаться на лошади — он ведь впервые сидел в седле. Но приноровился довольно скоро, и когда Иннидис обернулся на него на мосту, то увидел, что его лицо снова помрачнело — брови сдвинулись к переносице, губы сжались в полоску, глаза угрюмо смотрели вниз. Похоже было, что Ви снова гонял в голове тягостные мысли.
Проехав чуть дальше вдоль берега и уткнувшись в первую преграду из толстой поваленной сосны, лежащей кроной прямо в воде — наверное, упала ещё во время того урагана, — Иннидис спешился и помог спешиться Вильдэрину, придержав Жемчужинку. Обоих коней он привязал неподалёку, к разветвлению эвкалипта, и присел на упавший поперек тропы сосновый ствол. Ви же подошёл прямо к воде и чуть заступил в неё ногами, обутыми в сандалии.
— Тёплая, — бросил он.
— Скоро станет горячей, — откликнулся Иннидис. — Мелкой, узкой и горячей. Так что наслаждайся пока.
Солнце уже начало спускаться к горизонту и проложило по реке широкую шафранного цвета дорожку, но пара часов до наступления сумерек ещё оставалась. Тиуса никогда не отличалась быстрым течением, зато слабые речные волны с приятным плеском набегали на берег, переворачивая мелкую гальку и омывая камни покрупнее. В посвежевшем к вечеру воздухе разносился птичий треск, а неподалёку плавало утиное семейство.
Иннидис всегда чувствовал здесь спокойствие, но на Ви это место то ли не оказало такого воздействия, то ли он просто был взволнован и удручён слишком сильно. Парень по-прежнему понуро стоял у кромки реки и время от времени раздражённым движением выбивал из-под пяты гальку, ударяя по ней и отправляя в воду.
— Тебе уже лучше, Ви? — всё-таки спросил Иннидис, хотя и подозревал, что не особенно.
— Наверное… Вроде… Не знаю… — Он помолчал, а потом выдал: — Нет, не лучше. Во мне сейчас столько злости, господин! — сдавленно воскликнул он. — Столько гнева! Мне кажется, я готов разнести всё вокруг, но вместо этого могу только стоять здесь и пинать эти проклятые камни! — И он с новой силой ударил ногой по гальке, так что камни и камешки булькнули в воду.
— Не стоило давать тебе его читать, — вздохнул Иннидис. — Если бы я знал заранее…
— То что? — с невесёлой усмешкой спросил Вильдэрин. — Не волнуйся, господин, я переживу это. Я ведь всегда принимал как данность, что меня выращивали и воспитывали, чтобы доставлять удовольствие другим. И мне никогда не казалось это чем-то очень уж неправильным. Но раньше я не знал, что даже рождён был для этого! Всё-таки я полагал, что уж рождён-то был не для господ, а для отца с матерью и для меня самого… Но нет… Оказалось, что если бы не господа, меня вовсе не существовало бы. Если бы вам, свободным иллиринцам, не понадобился очередной раб для утех, я бы не жил. Значит, я вроде как был создан вами… выведен… и значит, я не совсем настоящий. Но ничего, я привыкну и к этой мысли тоже.
Иннидис не вполне его понимал. Его самого, например, тоже рожали сугубо из соображений надобности: роду Киннеи нужен был наследник. Он всегда об этом знал, и это не казалось ему чем-то странным. Хотя, может, в том и разница. Зная с детства, для чего он появился, Иннидис воспринимал это как должное (хотя своё предназначение в глазах родителей, надо сказать, так и не выполнил). Вот и Вильдэрин не считал несправедливым, что его всю жизнь готовили услаждать других. Зато о своём рождении он узнал только сегодня, и это стало для него новостью, с которой он ещё не успел свыкнуться.
Ви вдруг повернулся к нему и посмотрел пристально, с неожиданной неприязнью и даже враждебностью. А потом процедил с кривой усмешкой:
— Но до чего же вы, свободные иллиринцы, всё-таки странные люди.
Иннидис только вопросительно приподнял брови и ничего не сказал, но парень, похоже, в его словах и не нуждался, чтобы ответить.
— Сначала вы нас разводите, как племенных лошадей, дрессируете, а потом что? — он понизил голос до свистящего полушёпота. — Потом сами же ненавидите нас за то, что мы получились слишком удачными? Раньше я и подумать не мог, что свободные люди могут завидовать рабам! Пока не попался на глаза тому надсмотрщику. Он мне сразу сказал, что я псина, которая не заслуживала иметь то, что имела… хотя к тому времени у меня уже ничего не было, кроме моей жизни. И он сказал, что обязательно убьёт меня, но будет делать это постепенно, чтобы я прочувствовал каждый день своего умирания. И я прочувствовал…
— Сложно представить, что тебе довелось пережить, — только и произнёс Иннидис.
Он не стал говорить ему, что вообще-то разводят их одни иллиринцы, пользуются — другие, ненавидят — третьи, а большей части попросту нет до них никакого дела. Большинство жителей страны даже не задумываются о существовании таких рабов, каким был царский наложник Вильдэрин.
Иннидис не пытался объяснить ему это, потому что был уверен, что сейчас он всё равно не воспримет.
Ви долго молчал, но по виду было ясно, что он всё ещё прокручивает в голове разные мысли, распаляя себя сильнее и сильнее. Иннидис до сегодняшнего дня и не подозревал, что этот юноша, обычно спокойный и доброжелательный, способен злиться. Точнее, злиться-то способны все, просто он не думал раньше, что Ви способен вот так проявлять свою злость, да ещё и перед человеком, от которого зависит. Но пусть выплеснет. Возможно, это пойдёт ему на пользу.