— И ты, господин, — снова заговорил парень, — ведь ты тоже, когда понял, кто я, сначала возненавидел меня за это! Почему?! Просто потому, что я это я, что я такой, каким меня задумали и вырастили вы же, иллиринцы? Конечно, ты не как тот надзиратель, ты — хороший человек, поэтому никогда не позволял себе обращаться со мной дурно, даже когда ненавидел…
— Да не ненавидел я тебя, Ви! — не выдержал Иннидис. — Так, испытывал лёгкое раздражение, и то лишь в самом начале.
— Но почему?!
— Уже сам не помню, — пожал он плечами, хотя прекрасно помнил, только не готов был признаваться в этом Вильдэрину.
Парень снова помолчал, но в этот раз недолго, затем болезненно поморщился:
— А знаешь, что самое паршивое, господин? Что я сам себя тоже раздражаю! Потому что… посмотри на меня. Я сейчас не могу нормально делать даже то, чему меня всю жизнь учили, то, для чего я, как выяснилось, был рождён. Да что я вообще могу?!
— Вильдэрин… — Иннидис поднялся с упавшего дерева и подошёл к юноше, желая успокоить, уже протянул к нему руки.
— Нет! Не трогай! Не смей меня жалеть! — отпрянул тот, бешено сверкая глазами, а потом, отдышавшись, уже спокойнее добавил: — Ты и так слишком часто меня жалеешь… Это же неправильно. Неправильно, что именно ты, кто столько для меня сделал, получаешь от меня сплошные заботы и печали и никакого удовольствия. Так ведь не должно быть, да? — Прищурившись, с нездоровым блеском в глазах, он приблизился к Иннидису почти вплотную и сначала долго на него смотрел, а потом выпалил: — Давай же, хотя бы раз воспользуйся мной для удовольствия! Ты ведь тоже это прочёл, не так ли? «Использовать как раба для постельных утех», — так там написано. — В его взгляде с новой силой разгоралось безумие. — Я же знаю, ты этого хочешь! Я тоже хочу… Я видел твои взгляды украдкой, хотя ты моих не замечал. Так возьми же меня, используй по назначению!
Вот и случилось то, чего Иннидис опасался изначально, когда только-только осознал свои чувства: Ви сам предложил ему себя. Но вопреки собственным опасениям, удержаться от соблазна оказалось вовсе не сложно, потому что соблазна даже не возникло. Потому что перед ним сейчас стоял человек несчастный, потерянный и нуждающийся в помощи и успокоении, а никак не в любовной страсти.
— По назначению я тебе сейчас разве что по роже могу врезать, если не угомонишься, — спокойным голосом произнёс он, отстраняя его от себя.
Кажется, это подействовало на Ви, с одной стороны, отрезвляюще, а с другой, ввергло его в стыд и чувство вины. Он сначала замер, недоумённо моргая, а затем с сокрушённым видом закрыл лицо руками, помотал головой и приглушённо, сквозь ладони, выговорил:
— Господин… не знаю, как теперь молить тебя о прощении. Уже второй раз за сегодня я творю непозволительные вещи…
Сейчас на колени упадёт, понял Иннидис. И точно. Ви рухнул на колени, так и не отняв ладоней от лица.
— Поднимайся, Ви, и садись на лошадь. Я провожу тебя к Хатхиши, останешься у неё.
Парень убрал руки от лица и с ужасом посмотрел на Иннидиса.
— Господин… это потому что… ты прогоняешь меня? Из твоего дома?
— О боги, да нет же, не будь глупцом! Просто у Хатхиши точно найдётся что-нибудь, что поможет тебе успокоиться и уснуть. Не думаешь же ты, что я стану тебе полночи петь колыбельные, лишь бы ты угомонился? Вставай!
И Ви встал, доплёлся до Жемчужинки, а потом легко вскочил в седло.
К Хатхиши они добрались уже в темноте, зато женщина была дома и, хоть и удивилась им, приняла в своём маленьком жилище со всем гостеприимством и накормила поздним ужином.
Иннидис с аппетитом уплетал куропаток в луковом соусе и пшеничную запеканку, а Ви рассеянно ковырялся в своей тарелке и так отчаянно краснел, если случайно сталкивался с ним взглядами, что это было заметно даже на смуглой коже. Да уж, теперь парень, наверное, с новой силой и ещё долго будет чувствовать себя неловко перед господином.
Иннидис понимал, что и ему самому тоже какое-то время будет не слишком удобно при встречах с ним, однако, несмотря на это, когда он поужинал и вернулся к себе, то захотел увидеть Ви снова и как можно скорее.
ГЛАВА 10. Та статуя
Иннидис вышел в приземистую деревянную дверь. Довольно высокий, он вынужден был пригнуть голову, чтобы не удариться о косяк. Хатхиши пошла его проводить, дверь за ними с тихим стуком захлопнулась, и шаги смолкли. Вильдэрин остался сидеть за столом один в этой маленькой зале с низким тёмным потолком. Он не знал, когда снова увидит Иннидиса и вообще отважится вернуться в его дом. Наверное, только когда Хатхиши туда прогонит…
Он уже давно мысленно называл господина по имени, хотя иногда опасался, что забудется и произнесёт имя вслух. Но Иннидис, скорее всего, извинит его за это... Вернее, раньше извинил бы, до сегодняшней злобной выходки, в которой Вильдэрин сам не знал, чего было больше: бессильной ярости и боли или желания снова ощутить свою власть над ним. Ту власть, которую почувствовал, когда за полдня до этого посмотрел на зеленоглазого скульптора тем особенным притягательным взглядом, а потом увидел, как это на него подействовало. Вильдэрин не думал, что этот его взгляд так смутит Иннидиса, что заставит спрятать глаза и окрасит скулы румянцем.
Вильдэрин тогда сам испугался и его реакции, и своего удовольствия, вызванного этой реакцией, поэтому быстро стряхнул с себя соблазнительный образ, но это новое, непривычное, неизведанное чувство собственной власти очень понравилось ему и взволновало настолько, что мурашки побежали по коже. Осознание, что одним своим взглядом он способен так повлиять на человека, чьё отношение для него самого было крайне важно и перед которым он порою робел, отозвалось в душе сладостным трепетом, похожим на предвкушение чего-то увлекательного и упоительного. И он бы ещё долго смаковал это ощущение, прокручивая в памяти снова и снова, стараясь распробовать и испытать вновь… Если бы не та запись, из которой он узнал, что его представления о родителях и их любви были полностью ложными, а он сам был не только надрессирован, но и выведен специально для иллиринских вельмож. Как раз для таких, как Иннидис Киннеи. Это открытие сразило его и пробудило страшные воспоминания, откликнулось болью в сердце и на время заслонило собой все прочие мысли и чувства. В том числе и совсем недавнее упоение незнакомым прежде ощущением.
Вообще-то Вильдэрин уже около месяца замечал на себе жаждущие взгляды Иннидиса, и они, стоило признать, были ему куда приятнее прежних — неприязненных и настороженных. Потому что приятен был и сам Иннидис.
Вильдэрин тоже любил смотреть на него, особенно когда тот работал над какой-нибудь статуей в саду. Если всё шло хорошо и Иннидис по-настоящему увлекался, то его лицо становилось одухотворенным, в зелёных глазах разгорался шальной огонь, отчего они как будто делались ярче. Тёмные чуть вьющиеся волосы выбивались из обычно небрежной причёски и красивыми завитками ложились на лоб и падали на щеки, и он их иногда сдувал, чтобы не мешали. Вильдэрина это всегда завораживало, и он не мог удержаться и не посмотреть на господина за работой. Он умел делать это незаметно, поэтому Иннидис думал, будто его слуга Ви смотрит исключительно на статуи — любопытствует, как они рождаются. На статуи он, конечно, тоже смотрел. Но не только.
В отличие от него, у Иннидиса не было ни малейшего шанса спрятать свой интерес, хотя он очень мило пытался это сделать. Он просто не учёл, с кем имеет дело, и что его прислужник и натурщик — это раб для утех Вильдэрин, которого с детства приучали улавливать малейшие изменения в настроении господ. И подобные вожделеющие взгляды тоже были этому рабу хорошо знакомы по прошлой жизни. Он не раз и не два ловил их со стороны вельмож, пока жил во дворце, но никогда не придавал им особенного значения. Потому что его мнение и желание или нежелание почти ни на что не влияли. Как и он сам ни на что не влиял.