— Так это… выгони и найми другого. А то вечно ты… Больно добренький. Или лучше вот, раба купи.
Он указал пальцем на одного из своих невольников, чьи чёрные силуэты едва угадывались во тьме, сгустившейся за пределами света от костра.
— Я же его если куплю, то не для… не потому что… а чтобы.
— Да-да, я так и сказал: больно добренький.
— Это не то… не о том... Не о том сказал.
— Так а что о том?..
Вино подходило к концу, а беседа утрачивала стройность и осмысленность; даже захмелевший, Иннидис это понимал. Яккиден, кажется, тоже, потому что размашистым жестом подозвал рабов, чуть при этом не свалившись с табурета, и велел им погасить костёр и собираться в обратную дорогу.
Иннидис встал, давая одному из невольников забрать и сложить табурет, и поднял взгляд на стареющую луну, висевшую над кроной эвкалипта. Тут же голова закружилась, и его повело.
Обратный путь он помнил смутно. Они с Яккиденом, поддерживаемые рабами, пересекли похожую на ручей реку, и Иннидис умудрился вымочить в ней штаны по колено. Упал в неё, что ли?
Потом он взгромоздился на одну из лошадей, даже сам не понял, на которую, а Яккиден велел одному из своих невольников проводить Иннидиса до дома. Раб взял его лошадь за поводья, и вместе они двинулись по тёмной аллее и улицам города: Иннидис верхом, свесив голову и покачиваясь в седле, раб — пешком, ведя лошадь к его дому. Вроде бы по дороге он что-то говорил этому рабу, что-то о том, как ему жаль, что доставил лишние хлопоты, ведь потом невольнику ещё возвращаться вместе с конем в особняк своего хозяина.
— Мне это не в тягость, господин, — отвечал мужчина и уныло покачивал головой в ответ на дальнейшие словоизлияния Иннидиса.
Дверь в воротах он открыл сам: было уже сильно за полночь, и Орена будить не хотелось, пусть спит. Войдя и сделав несколько шагов непонятно в какую сторону, он вдруг осознал, что находится вообще-то в полной темноте и посреди стволов деревьев, и тут ещё скамейка стоит. Иннидис выругался, не совсем понимая, куда идти и в какой стороне, собственно, дом. И где фонарь, который должен висеть у входа?
Слева доносился скрип качелей, и там же, промеж листвы, мерцал слабый жёлтый огонёк.
— Эй! — крикнул Иннидис. — Там! Г-где фонарь?! Сюда!
В ответ на крик скрип качелей замедлился, потом раздался глухой звук, будто кто спрыгнул на землю. Размытый жёлтый огонёк сначала исчез, а потом возник снова, уже ближе. Иннидис пытался сфокусировать на нём взгляд, но безуспешно.
Шуршали шаги, приближался, раскачиваясь, фонарь, постепенно выхватывая из темноты фигуру Ви и подсвечивая его лицо и растрепавшиеся волосы.
— Прости меня, господин, — сказал парень, подступая к нему. — Я думал, ты вернёшься только утром, вот и забрал его туда. — Он кивнул на фонарь, а следом махнул головой на скрытые где-то во тьме качели, которые всё ещё продолжали тихо поскрипывать, останавливаясь.
Он был в одной длинной, по колено, тунике, без шальвар или каких-либо иных штанов, и размытый мягкий свет красиво обрисовывал его обутые в сандалии стройные ноги, и к ним хотелось припасть, провести рукой по икрам и скользнуть ладонями вверх, приподнимая подол туники... Этот же свет падал на лицо, с которого смотрели миндалевидные кошачьи глаза.
— Ви… О, боги, Ви!.. — бормотал Иннидис, толком не понимая, что собирается сказать. — Проклятье! Чтоб тебя, Ви… До чего же ты, мать твою, прекрасен!.. У меня от тебя голова кругом!
Голова вообще-то и правда кружилась, а прекрасный Ви немного раздваивался. При очередном взгляде на него к горлу подкатила мерзостная волна, Иннидиса замутило и стошнило под деревом где-то возле скамьи.
— До того прекрасен, что тебя даже вывернуло, господин, — с мягкой усмешкой сказал парень.
Иннидис распрямился, вытер губы тыльной стороной ладони и невнятно, сбивчиво выговорил:
— С ума сводишь… меня… Я влюблён…
— Правда? — Парень склонил голову набок, глядя на него с интересом, недоверием или радостью, Иннидис не понял. — Если это правда, то я не постесняюсь напомнить тебе о твоих словах. Завтра. Или, — он окинул его как будто оценивающим взглядом, — немного позднее. А сейчас позволь, я помогу тебе добраться до твоих покоев.
Он попытался ухватить его под мышки, но Иннидис только замахал руками, высвободился и заплетающимся языком возгласил:
— Н-не, я сам! Всё в порядке. Я сам!
Пошатываясь и еле волоча ноги, он всё же добрел до крыльца и поднялся по короткой лестнице. Ви всё это время шёл в полушаге позади, держа руки наготове, чтобы в случае чего его подхватить. Но Иннидису это не требовалось, он вовсе не собирался падать. И вообще, хоть и был пьян, хоть ноги и ослабели, но тело подчинялось, мысли были ясные, а слова с языка слетали вполне разумные. И уж конечно, завтра никому не придётся ни о чем ему напоминать, он сам всё вспомнит, раз даже сейчас неплохо соображает.
Пройдя через гостиную к входу на второй этаж, Иннидис запрокинул голову, оценил длину и высоту лестницы, по которой следовало подняться, и, извергнув из себя что-то нечленораздельное, какую-то ругань, повернул обратно в залу и там свалился на тахту.
Ви с растерянным видом стоял над ним около минуты, затем наклонился, развязал ремешки на его щиколотках и снял сандалии. Следом пришла очередь пояса с кинжалом — очень кстати, а то ножны неприятно впивались в бедро. Ви расстегнул пряжку и потянул пояс за хвостовик, вытаскивая его из-под Иннидиса. Положил на полу возле тахты. Ещё долю минуты постоял в сомнениях, потом всё-таки стянул с него и вымокшие до колен шальвары, оставив его только в тунике, а штаны сложив рядом с поясом и кинжалом.
— Так может, — прохрипел Иннидис, скользнув пальцами по его руке и ухватив за запястье, — и остальное заодно снимешь?
Вильдэрин высвободил руку и склонился над ним, его лицо оказалось совсем близко, а волосы упали, коснувшись щёк Иннидиса и защекотав кожу. От них веяло чем-то тёплым, древесным. Чем таким он их моет, этот прелестник, что они так приятно пахнут?
— Я непременно сделаю это, господин, — со всей серьёзностью пообещал парень. — Но только не сегодня.
Ви отошёл от него, а потом и вовсе куда-то исчез. Иннидис закрыл глаза, но уснуть не удалось — голова закружилась, его опять замутило, всё вокруг заходило ходуном, и он открыл их снова. Как раз чтобы увидеть, как парень вернулся с кувшином чего-то и поставил его на пол возле тахты.
— Что это?..
— Лимонный напиток, господин.
— Заботливый, з-зараза… — пробурчал Иннидис и больше уже ничего не видел и не слышал.
Проснулся он рано, ещё только-только рассвело. Голова болела, во рту пересохло, по телу разливалась даже не слабость — немощь. Он мысленно поблагодарил неведомо кого, кто догадался поставить рядом с тахтой освежающий напиток, способный хоть немного утолить похмельную жажду. Наверное, это всё-таки сделал Ви. Иннидис смутно припоминал, что видел парня, когда вернулся, и тот вроде бы обещал о чем-то ему напомнить. Возможно, о чем-то важном. Надо будет не забыть спросить…
Сделав над собой огромное усилие, Иннидис со стоном поднялся с тахты и подхватил пояс с кинжалом (штаны и сандалии оставил валяться на полу). Мимолётом подумал, кто же его раздевал: тоже Ви или он сам это сделал. Но поскольку мысли плыли, словно в вязком липком киселе, то думать оказалось больно и неприятно. Он прекратил это занятие. Доковыляв до своей комнаты, рухнул на кровать и спустя время снова заснул.
ГЛАВА 12. Любовники
Между навесами сайхратских артистов трещали костры, в котле весело булькало какое-то варево, а вокруг раздавались приглушённые голоса и громкий смех. Представление только что закончилось, и немногие зрители — кажется, их набралось два-три десятка — уже разошлись. Теперь сайхратцы, их охранники — несколько хорошо вооружённых мужчин — и переводчик собирались наесться перед сном как следует.
Раньше Вильдэрин в это время уже убегал, чтобы вернуться домой не перед рассветом, а в ближайшие часы после полуночи. Сейчас же впервые с тех пор, как начал участвовать в зрелищах, задержался у лицедеев, чтобы подойти к Белогривке — по-сайхратски прозвище мужчины звучало как Наемийнен). Вроде бы он здесь был главный, к тому же во всех представлениях играл первые роли.