— Тогда отчего бы тебе не попросить его каким-то образом удалить из поступного листа то упоминание о яде? Пусть даст распоряжение и…
— Нет! — выпалил Ви, и в его глазах вспыхнул огонь упрямства, который Иннидис уже видел однажды — в день, когда парень доказывал, что не убивал царицу. — Я ни о чем не хочу и не стану его просить!
— Ты только что хотел просить его вернуть статую, — терпеливо напомнил Иннидис.
Ви смешался, сдвинул брови, снова покрутил браслет.
— Ни о чем не стану просить для себя, — уточнил он и упрямо сжал губы.
— А для меня, значит, станешь?
Лицо Вильдэрина разгладилось, и он с любовью посмотрел на Иннидиса.
— Конечно. Это меньшее, что я могу сделать.
— Дорогой мой… Знаешь, с высокородными особами нужно быть осторожнее, а уж с царями и подавно. Никогда не знаешь, что им взбредёт в голову. Так что давай мы не будем рисковать ни тобой, ни твоей гордостью.
Иннидис, разумеется, был бы рад заполучить статую обратно, но страх за Вильдэрина оказался сильнее, чем желание её вернуть. Может быть, раньше правитель и хотел загладить вину, но с тех пор минул год с лишним, и кто знает, что поменялось в царской голове.
— Я слишком люблю тебя, чтобы рисковать, — добавил он.
— А я тебя, — откликнулся Ви, касаясь его щеки губами, затем кивнул на окно, за которым уже сгущались сумерки. — Ещё немного, и ты опоздаешь на пир.
— Да, верно, — вздохнул Иннидис, поднимаясь. — Ты дождёшься меня здесь? Ляжешь спать в моей кровати? Я постараюсь не разбудить тебя, когда вернусь, зато утром проснёмся вместе.
— Конечно. Я дождусь, — улыбнулся Ви. — И даже если ты вдруг невольно меня разбудишь, я не буду возражать.
***
Зала для торжеств в особняке Милладорина изобиловала цветами, гирляндами из зелёных ветвей и яркими лентами. Должно быть, рабы потратили ночь и день, чтобы украсить помещение к вечернему приходу гостей.
Супруги Тиллана и Веннес Геррейта из Аккиса уже были здесь, возлежали на кушетках среди самых родовитых лиасских вельмож и о чём-то беседовали. У ног Тилланы расположились невольники для радостей, которых супруги привезли с собой, — очень красивая девушка и не менее красивый юноша. Время от времени они вступали в общий разговор с господами, и Тиллана благосклонно им улыбалась.
Белогривка — Гухаргу Думеш — пришёл вместе с переводчиком, но пока что помощь этого остробородого мужчины не требовалась — Гухаргу весело и с интересом говорил с Милладорином, в совершенстве владевшим сайхратским наречием. Так что переводчик молча стоял за спиной нанимателя и с робким любопытством поглядывал вокруг: должно быть, прежде ему не доводилось бывать на пирах вельмож.
Иннидиса разместили среди не самых важных гостей, но его это мало беспокоило. Большую часть времени он рассчитывал провести за приятной беседой со своим другом Яккиденом и его супругой, а понаблюдать за Белогривкой он мог и со своего места, как и улучить минуту, чтобы просто познакомиться с ним. На полноценное общение он изначально не рассчитывал: для этого слишком слабо знал сайхратский, а поговорить с чужестранцем через переводчика и так желающих было много.
Вильдэрин отзывался о седовласом мужчине благожелательно и даже с некоторым восхищением, но в этом Иннидис не спешил ему верить, ведь любовник вообще почти ни о ком не говорил плохо. Надо было быть по-настоящему дурным человеком, как тот надзиратель, или совершить подлость и предать, чтобы заслужить его осуждение и неприязнь.
Однако чем дольше Иннидис наблюдал за Гухаргу Думешом — за его мимикой и за тем, как он улыбается и смеётся, беседуя с Милладорином, как добродушно кивает рабам, подносящим ему вино и закуски, — тем больше склонялся к мысли, что возлюбленный был прав, и этот сайхратский вельможа милейший человек. С Иннидисом он тоже повёл себя довольно мило, когда их познакомили. Даже вспомнил, что видел его среди зрителей и что он друг Текерайнена.
Тем жальче было, что с Гухаргу Думешом после пира приключилась досаднейшая неприятность. В сопровождении Милладорина и нескольких вельмож, в числе которых оказался и Иннидис, лицедей вышел из особняка, и то ли не смотрел, куда идёт, то ли отвлёкся и зацепился за что-то ногой — никто ничего не успел понять, а он уже полетел вниз по лестнице и с воплем растянулся на последней ступеньке. От раздавшегося хруста больно стало даже Иннидису. Белогривка же, схватившись одной ладонью за коленку, другой за щиколотку, громко застонал. Его тут же окружили, запричитав, другие вельможи, а градоначальник позвал рабов, и те осторожно подняли мужчину и завели, а точнее, занесли в дом.
Все гости уже расходились, но Иннидис, прежде чем уйти, ещё успел сказать градоначальнику, что если потребуется лекарь, владеющий сайхратским, то он знает врачевательницу оттуда родом. Милладорин ответил, что будет иметь в виду, и на этом они распрощались.
***
— У меня в голове до отвращения стыдные мысли, — простонал Ви, сидя на качелях и опустив взгляд.
Любовник недавно пришёл от артистов — убежал к ним утром, услышав от Иннидиса о злополучном падении Наемийнена, а после полудня вернулся домой. Долго раскачивался на качелях, пока Иннидис его не окликнул.
— Что же стыдного в твоих мыслях? Расскажи мне, — терпеливо спросил Иннидис, уже заметивший, что иногда, будучи чем-то встревожен, любовник делается похожим если не на ребёнка, то на отрока. И говорить с ним тогда приходится соответственно. — Ты собираешься сделать что-то дурное?
Он помотал головой.
— Нет, но… Белогривка очень сильно повредил лодыжку, ушиб колено, мне сказали, что поправляться он будет долго и может навсегда остаться хромым. И что им теперь придется задержаться под Лиасом. И знаешь, какое первое чувство я испытал? — он стыдливо понизил голос. — Радость. Ведь артисты должны были уехать осенью, меньше чем через месяц, а теперь им придётся остаться здесь ещё месяца на два: ездить верхом Белогривка не может, и долго везти его в повозке по ухабам и без лекаря тоже нельзя. Честное слово, мне очень его жаль, но… эта моя радость всё равно никуда не уходит. Я и до сих пор рад! Найемийнен может остаться хромым на всю жизнь, а я радуюсь, что это отсрочит их отъезд на какие-то два месяца! Это ужасно!
— Смотрю, ты опять очень много думал, — не удержался Иннидис от насмешки, — раз додумался до такой ерунды. Послушай, Ви, дорогой мой, что тут поделаешь, если радость и горесть иногда взаимосвязаны довольно тесно… Если уж на то пошло, если судить по-твоему, то я и вовсе ужасный человек. Я ведь по-настоящему счастлив, что тебя перепутали с Киуши и привезли к моему дому. И я же очень жалею, что мы с Хатхиши не смогли спасти её сына. Оба этих чувства живут во мне одновременно. Можно подумать, ты никогда прежде не сталкивался с противоречивыми чувствами.
— Сталкивался, конечно... И всегда терпеть это не мог, — криво усмехнулся Ви. - Наверное, ты прав, и я слишком много себе надумываю… Да я и сам это понимаю, и всё равно мне как-то неловко, что моя радость пересилила сочувствие.
— Но ты же не сделал ничего дурного, поэтому хватит страдать. Скажи лучше, как теперь вы будете устраивать свои действа? Белогривка везде играл первые роли…
Ви вроде немного успокоился и теперь сидел, покачивая ногами, словно пытался из такого положения раскачать качели, хотя и знал, что не выйдет.
— Эмезмизен возьмёт их на себя, он их все давно выучил. А какие-то роли Эмезмизена распределят между мной и Вьюнком. Но вот это меня как раз не радует, потому что… О, там столько слов! — Ви испуганно округлил глаза. — И сами образы куда сложнее, я боюсь не справиться и всё испортить. Хотя… я вру, конечно. Всё-таки меня это немного радует, просто боюсь и сомневаюсь я ещё больше.
— А вот я в твоих способностях ничуть не сомневаюсь. — Иннидис взялся за прут качелей и подтолкнул их вперёд, затем назад, помогая раскачать. — И сайхратские лицедеи, кажется, тоже не сомневаются, иначе и не доверили бы тебе ничего.
— У них другого выбора не было, а ты просто меня любишь, — лукаво усмехнулся Ви.
— Очень люблю. Но это не значит, что не могу отличить убедительный образ от образа, сыгранного дурно. А поскольку я уже видел тебя в разных ролях, то и теперь уверен, что ты справишься.