Иннидис наконец закончил глиняную модель Лиирруна. При желании её ещё можно было самую малость подшлифовать, но вообще-то оставалось только залить бронзой. Он отложил это на конец зимы, когда дожди станут реже. Ви почти переписал рукопись, ему осталось всего несколько страниц и рисунков. Иногда они говорили, а точнее мечтали, что неплохо бы перебраться в другой город, потому что в Лиасе, где все их знают, им вместе спокойной жизни не будет. Но, кажется, оба не слишком-то верили в такую возможность. Ви — потому что в принципе не представлял, как это делается, а Иннидис — потому что понимал, что в другом городе ждёт всё то же самое. Куда бы они ни поехали, везде он останется вельможей, а Ви — простолюдином, которому не место в высшем обществе. Иннидис же от этого общества полностью отречься не мог по крайней мере до совершеннолетия Аннаисы, иначе ей потом долго придётся восстанавливать своё доброе имя.
Охотник за беглыми рабами напомнил о себе за неделю до предполагаемого отъезда артистов. Точнее, напомнила о нём Реммиена. Как оказалось, она поддерживала связь с кем-то из столицы, с каким-то мелким чиновником, имевшим отношение к той службе, и поддерживала она это знакомство неспроста. Её знакомый и сообщил, что Тихлес Хугос всё-таки попал в дворцовые архивы и что-то в них нарыл, после чего отправился в Аккис. С одной стороны, нельзя было точно узнать, что именно нарыл и для чего поехал в портовый город, а с другой — догадаться было проще простого. Наверняка он хотел согласовать с господами Геррейта, что делать с полученными сведениями дальше.
Для Иннидиса и Ви это в любом случае грозило обернуться бедой. Хорошо хоть, удалось узнать об этом заранее, а значит, оставалось время, чтобы отправить любовника в Мадриоки и спрятать там до поры. Туда за ним нескоро догадаются прийти, ведь и сам Иннидис не бывал в родных краях долгие годы. Оставалось только уговорить Ви, убедить его, что Иннидиса не накажут за исчезновение любовника. Проще говоря, ввести парня в заблуждение, иначе, чего доброго, он ещё откажется покидать Лиас и оставлять Иннидиса одного. А то и вовсе постарается выгородить его и взять на себя вдовесок к остальному ещё и вину за подделку документа. С него станется. Всё-таки Реммиена была права, и Вильдэрин иногда действительно превращался в возвышенного дурня, да ещё и в самое неподходящее для этого время. Мог превратиться в него и сейчас, когда Иннидису грозили всего лишь штраф или заключение, а ему — казнь или рабство.
На такой риск Иннидис не готов был пойти и уже почти придумал, как убедить любовника уехать хотя бы на время. Потом Ви, наверное, разозлится и скажет, что Иннидис не должен был что-то утаивать и всё решать за него, словно он по-прежнему раб, неспособный распорядиться собственной жизнью. Но пусть злится. Пусть хоть возненавидит и покинет его навсегда, только бы оставался жив и на свободе. В конце концов, в этом смысле ответственность за судьбу любовника и впрямь лежала на Иннидисе. Это он выкупил его у смерти в тот момент, когда сам Ви хотел умереть, и он дал ему свободу, о которой парень не просил. Своей ли волей Иннидис переплёл и изменил нить его жизни, или же сам оказался орудием богов, но именно он не сумел в полной мере защитить эти изменения, так что он и должен в первую очередь нести бремя последствий.
Боги, однако, распорядились иначе, и ни в какие взгорья Мадриоки Ви не поехал. Как раз в тот вечер, когда Иннидис готовился уговорить любовника туда отправиться, Ви сам заговорил об отъезде. Правда, совсем иначе.
Вернувшись от артистов, он выглядел печальным и задумчивым, льнул к Иннидису и целовал его даже чаще обычного, а потом уселся у его ног, сложил голову ему на колени и тихонько сказал:
— Они зовут меня отправиться с ними. В Нарриан, а после в Сайхратху. Стать одним из них… Потому что я не иллиринец, а неизвестно кто, а значит, могу стать кем угодно. Потому что я освобождённый раб, а одним из благодеяний Унхурру, которое он совершил в этих краях, было как раз освобождение умирающего пленника: он разбил его цепи и исцелил его. И поэтому в моей истории Белогривка увидел знак… И сегодня предложил мне уехать с ними.
— А ты? — осипшим голосом спросил Иннидис, умудрившись ощутить сразу и отчаяние от грядущей разлуки, и надежду, что таким образом Ви спасётся. — Ты согласился?
— Белогривка не требовал от меня ответа сразу же. Он сказал подумать и сказал поговорить с моим другом… С тобой то есть. И вот… я говорю… спрашиваю.
— Если ты хочешь знать, что я думаю…
— Хочу.
— Тогда я скажу, что ты должен ехать, — выдавил Иннидис, приглаживая его волосы и чувствуя, как от собственных слов сжимается сердце. — Здесь, в Иллирине, ты ещё долго не сможешь чувствовать себя в безопасности. А там станешь не только по-настоящему свободным, но и, если я верно понял, ещё и очень уважаемым человеком. Другой такой возможности у тебя может не быть…
Ви поднял голову от его колен и пытливо посмотрел на него снизу вверх.
— Правда? Ты правда так считаешь? И не станешь меня удерживать?
Иннидис нашёл в себе силы только на то, чтобы кивнуть. Ви отодвинулся от него и встал на ноги, и он поднялся следом. Несколько мгновений они молча стояли друг напротив друга, затем Ви сказал:
— Хорошо, — и отвернулся, чуть опустив голову.
И снова они молчали, пока Иннидис не отыскал в себе хоть какие-то слова.
— Вильдэрин, — он сжал его плечо, — твоя жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею, оставаясь здесь.
Ви рвано, громко вздохнул, а потом вдруг сбросил его руку, резко обернулся, и лицо его исказилось.
— Нет! Иннидис, нет, не смей! — выпалил он. — Не отказывайся от меня с такой лёгкостью! Прошу! Я не вынесу этого ещё раз! Неужели ты можешь так запросто от меня отказаться? Но почему? Не надо, пожалуйста! Я не готов расстаться с тобой, я не хочу покидать тебя!
Его отчаянные слова растерзали Иннидиса, и сердце защемило. Но в то же время в груди вспыхнула надежда. Как ему сразу не пришла в голову такая мысль? Ведь они могут — наверняка могут! — отправиться в Сайхратху вместе… Сбежать. Начать там новую жизнь!
…Только сначала надо будет со всем здесь разобраться, закончить все дела, и он ведь не может бросить Аннаису на произвол судьбы. А Вильдэрин не может покинуть страну раньше, чем другие лицедеи…
Иннидис устремился к любовнику и прижал к себе.
— Ви, родной мой, я вовсе не думал от тебя отказываться! Ты же сам заговорил об отъезде… Если ты не хотел уезжать, зачем вообще рассказал мне об этом, зачем спросил, что я думаю?
Ви замер в его объятиях, спрятал лицо у него на груди, а затем, через минуту или больше, отстранился и прикрыл глаза ладонями.
— О боги, — прошептал он. — Извини. Мне так стыдно. Не знаю, как объяснить… как признаться…
Он отнял руки от лица, и на его скулах и правда играл яркий румянец, заметный даже при свете ламп.
— Всё-таки попробуй, — мягко произнёс Иннидис, оглаживая его плечи. — Чего ты стыдишься, дорогой мой?
— Своих истинных побуждений, — после недолгого молчания выдохнул любовник. — Ты спросил, я задумался и… понял. И теперь мне стыдно, потому что они, эти побуждения, и правда стыдные… Я ведь рассказал тебе о предложении артистов только потому, что думал, будто ты меня удержишь, не позволишь уехать… Точнее, я надеялся на это и верил… Или нет, не так: я хотел увериться в этом. Хотел убедиться, что твоя любовь ко мне настолько сильна, что ты никуда меня не отпустишь и ни с кем! — Его длинные ресницы подрагивали, а в глубине глаз таилась такая горечь, что Иннидису захотелось, чтобы он закрыл их, и тогда можно было бы поцеловать его веки, успокаивая. — Но теперь даже мне самому ясно, как это глупо и стыдно, — продолжал Ви, постепенно ускоряя речь, словно боялся, что иначе потеряет мысль или его прервут. — Можно подумать, ты обязан любить меня именно так, как мне нравится, и с такой силой, с какой я желаю… Это так самонадеянно с моей стороны… Тем более что мы с тобой никогда не обсуждали, чего хотим от будущего и есть ли оно у нас вообще. Общее будущее, я имею в виду. Ну ладно, я избегал думать о своём завтрашнем дне, потому что уже отчаялся что-то предугадать. Но ведь и у тебя я ни разу не поинтересовался, чего ты хочешь, как видишь своё и наше завтра и чего ждёшь от меня. Я ни разу не спросил тебя об этом, зато ожидал чего-то такого, что сам же себе и придумал, а потом сам же разозлился, что ожидания не сбылись, прости! Я знаю, что ты любишь меня, и я тоже тебя люблю. Но даже если ты любишь меня не настолько сильно, чтобы удерживать и не отпускать, я всё равно не должен был…