- Я не понимаю. Почему не могу достичь этого смешного счастья? Возвращаться домой, зная, что меня ждут. Может быть, любят…
Понятно. Меланхолия на грани с депрессией. Они это проходили четыре года назад.
- Никто не знает, как нужно. Кому-то просто везет.
- Как тебе? – взглянул. – Нет, не смейся. Я серьезно. Ты… все делаешь правильно, четко и по инструкции. Я иногда думаю, что, если ты решишь потерять голову, то прежде – спланируешь, где, когда и с кем. Как ты держишься? Макс – да, безусловный подонок, но его уход не сломил тебя, наоборот, ты словно стала сильнее. Лешку, вон, держишь.
Разве? Конечно, она не выла в подушку, не умоляла остановиться, но это не значит, что…
- Повторите, - постучала по стакану, закапывая поглубже чувство стыда.
За то, что не страдает. Не бьется в агонии и пробует жить.
- Прости, если перехожу границу. Просто ты, Ань, всегда была отличницей, для которой любая контрольная – повод лишний раз блеснуть. Я же что тогда, что сейчас - безалаберный двоечник, мотаюсь из одного брака в другой.
- К чему ты клонишь?
Пожал плечами:
- В тебя легко влюбиться. С тобой знаешь, что все будет спокойно. А я… идиот, наверное.
- Миша, ну что за настрой, - она пыталась понять.
Широкоплечий, веселый мужчина, который вырос из растрепанного мальчишки, не мог говорить таких слов. Он же… сильный, смелый, красивый, наконец. С таким не страшно падать, здорово жить – да и любить, наверное, получается куда лучше, чем с другими. Она не проверяла дальше дружбы, разлившейся на долгие годы, просто знала.
- Думаешь, я смогу еще раз?..
Полупьяно и горько качнул головой. Его сердце болело, а Анна Юрьевна была каким-никаким, но кардиологом. Поэтому:
- Сможешь, - взяла невидимые шовные нити, приготовившись зашивать переливающийся кровью орган. – Все сможешь, Миш.
- А мне кажется, это – конечная. Сил барахтаться уже на так много. Это в двадцать можно верить, что вокруг – тысячи людей, готовых ответить взаимностью. В сорок пять не получается. Нас ведь этому учили. «Брак – на всю жизнь», а, если не получилось, значит, ты какой-то не такой. Поломанный.
- Не думаю, что это про тебя.
- Зря, - выпил, облизнув губы. – Я не создан для счастья. Так бывает. Люди – просто механизмы, винтики для большого мира. Например, мой собственный нужен, чтобы лечить, твой – жить и любить. Все просто.
- Миша…
Закрыл глаза, дернув кадыком. Так безнадежно-устало.
- Помнишь, как в детстве нас учили терпеть? Упал – сожми зубы и иди, не плачь, если пролил зеленку. Жди, пока боль не станет привычной. А что теперь? Нельзя плакать на работе, потому что сочтут слабым, нельзя жаловаться, потому что бывает хуже… Ты должен притвориться счастливым, пока кто-нибудь не узнал и не почувствовал, в какой тошнотворный обман обернута жизнь.
Тихо-тихо заиграли Снайперы. Песни их веселой юности.
- И, может быть, там, после смерти мы все столкнемся. Одинаково-несчастные, недовольные люди, чтобы просить бога о новом шансе. И жить, только представь, так же. День за днем.
Расслабил ворот рубашки, дернув пуговицы. Одна – коричневая, осталась в руке.
- Я думаю, кого любил все это время – правильно или так… не по-настоящему. И что вообще значит – любить? Ждать ее прихода? Слышать духи на улице, случайно, а потом идти шаг в шаг, пока не столкнешься? Знать, по одному взгляду, когда она устала, а когда – только смеется?
Анна зажмурилась. Слишком больно. Миша говорил такие вещи…
- Что, если мы все поступаем неправильно? Уговариваем себя, что человек, на котором женились – единственный? В моем случае – последний, тот самый. А на деле, любим другого, но не замечаем, притворяемся?
- Я не понимаю…
Его несло. Горе перерастало во что-то новое, страшное.
- Прости. Я выпил лишнего, - все кончилось. Миша снова был собой. – Давай забудем. Потанцуй со мной, птичка. Здесь поют о весне.