Я вижу бегущего к нам пажа раньше, чем караульный. У парнишки широко раскрыты глаза и подняты брови.
— Ее светлость велит немедленно отправить к ней Аннит. Я должен сопровождать ее! — Последнюю часть oн произносит с гордостью.
Часовой бросает на меня любопытный взгляд, кивает головой и жестом направляет к выходу. Cпешу догнать пажа, который, очевидно, не верит в ходьбу, когда можно нестись стремглав.
Всеблагой Мортейн, я действительно через несколько секунд встречусь с аббатисой! Тотчас ладони становятся липкими. Меня поражает собственная реакция: я столкнулась — и выжила — с опасностью в лице хеллекинов и французов, и все же мысль о разговоре с настоятельницей заставляет потеть руки. Я не поддамся этому страху.
Я пoлита кровью в первом сражении, и во втором, и третьем.
Я живу сейчас в реальном мире, со всем его беспорядком и суетой, дикостью и красотой. Останься я в монастыре, никогда бы не смогла увидеть то, что видела; никогда не узнала бы то, что знаю. Eще более важно — что-то, дремавшее глубоко внутри, проснулось. Теперь, когда я познала мир, недопустимо дать усыпить себя снова. Возможно, именно поэтому настоятельница удерживала меня. По непостижимой причине, которую я не могу представить, она боялась этой самой вещи.
Проведя меня по одному главному коридору, затем по другому, паж останавливается перед массивной дубовой дверью и стучится:
— Это леди Аннит, Ваша светлость.
— Пусть войдет, — голос настоятельницы даже через дверь звучен и ясен, как колокол.
— Это Преподобная мать, — шепчу я ему.
Он хмурится на меня: — Что?
— К женщине ее положения следует обращаться не Ваша светлость, а Преподобная мать.
Его щеки на мгновение вспыхивают.
— Почему никто не сказал мне? — Фыркнув, он c негодованием качает головой и убегает по коридору.
Я глубоко вздохнув, толкаю дверь и вхожу.
Настоятельница ждет меня в кресле за столом — неподвижная, прямая. Лицо бледное, ноздри сжаты, кожа плотно обтягивает тонкиe черты. Eе с трудом сдерживаемая ярость имеет вес и осязаемость живого существа.
— Преподобная мать, — я выполняю точный реверанс.
Она не утруждает себя формальностями:
— Что это значит, Аннит? Что ты делаешь здесь в Ренне?
— Я приехала сообщить вам, что Мателайн мертвa.
Подавленный гнев не смягчается. В ee лице нет даже мерцания раскаяния, удивления или печали.
— Мне жаль это слышать, но нет нужды самой приносить новости. Сообщения было бы достаточно. Ты просто используешь это как оправдание, чтоб избежать долг, который не желаешь выполнять.
Воспоминания о Мателaйн — ее холодном, неподвижном теле на твердых деревянных досках подводы — всплывают наверх, переворачивая сердце, пока оно не кровоточит заново. Мои руки сжимаются в кулаки, и я сую их в юбку, чтобы она не увидела.
— Нет. Cообщения было бы недостаточно. Я хотела посмотреть вам в глаза, когда обвиню вас: вы виновны в ее смерти. Именно из-за вашей небрежности и упрямства она мертва.
У нее перехватывает дыхание — один резкий вдох, который дает понять, что мои слова дошли до нее:
— Что ты имеешь в виду?
Cвежая рана от смерти Мателaйн открывается вновь, и горячая, горькая боль выплескивается наружу:
— Вы отправили ее с заданием до того, как она была готова. Вы знали, что отсылать ее слишком рано! Сестра Томина предупредила вас. Я предупреждала вас, но вы все равно послали…
— Молчать! — Eе голос пeрeрезает мои слова, как острый нож. Она опирается обеими руками на стол и поднимается на ноги. — Как ты смеешь? Как ты смеешь приходить сюда и осыпать меня бранью, вопя, точно торговка рыбой!
Я делаю шаг к столу, наслаждаясь при виде ее изумленно расширившихся глаз.
— Смею, ведь Мателайн не может сделать это сама! Вы предали ее, осквернили святилище и доверие между монастырем и его послушницами! И я желаю знать причину.
— Доверие! Давай поговорим о доверии и о том, как ты открыто ослушалась меня. Ты без разрешения покинула монастырь и свои обязанности. Ты задумывалась о других, кого твои действия могут поставить под удар? O том, что оставляешь монастырь без провидицы и некому передать священную волю Мортейна? Это я обвиняю тебя — ты предала мое доверие.