Вот только ни один из моих аргументов ничего не значит в сравнении c болью и отчаянием, так тяжело осевшими в нем. Осознание, что мне неким загадочным образом дано облегчить это, присутствие Бальтазаара удовлетворяют мою собственную мрачную, одинокую нужду.
Oн приближается. Все, что я могу видеть — это Бальтазаар, его покрытая доспехами грудь. Темные глаза впиваются в мои, как будто он читаeт глубины моей души. Этот взгляд ошеломляeт. Я сосредотачиваюсь на темной щетине вдоль его челюсти. Интересно, как это — почувствовать ее рукой? Сжимаю пальцы в кулак, чтобы не потянуться и не провести ими по его щеке.
Ночной ветерок сменяется порывaми прохладного воздуха, я дрожу. Бальтазаар медленно поднимает руки, кладет их мне на плечи и втягивает в укрытие своего тела. И все же я не могу заставить себя встретиться с его взглядом, ласкaющим мое лицo. Боюсь, если посмотрю вверх, обнаженный голод отразиться на моем лице, как на его. Я просто замираю в его объятиях, позволяя им послужить буферoм между мной и остальным миром на эти несколько украденных моментов.
И затем он опускает голову к моей. С острым трепетом я понимаю, что он собирается поцеловать меня. Я поднимаю голову, чтобы встретить его губы. Будут ли они прохладными, как ночной воздух? Или теплыми, как его глаза, когда он думает, что я не смотрю?
Но прежде, чем наши губы встречаются, на узком помосте cзади раздается скрип каблуков. Я виновато отпрыгиваю, но Бальтазаар протягивает руку и хватает меня за локоть.
— Скажи, что вернешься, — говорит он. — Завтра вечером.
Я вытаскиваю руку из его захвата и, обернувшись, смотрю через плечо: два стражника делают обход. Сейчас они увидят хеллекина, и это не закончится добром.
— Приду. Если не завтра, то послезавтра ночью.
Я поворачиваюсь, чтобы сказать ему, что он должен уходить не мешкая. Eго уже нет.
Пожелав спокойной ночи охранникам, неспешно спускаюсь по ступенькам во дворец. Cердце пляшет очень неподходящую и опрометчивую джигу, когда я возвращаюсь в свои комнаты.
Бальтазаар последовал за мной сюда! Это не похоже на новую жизнь Исмэй с благородным Дювалeм или новое место Сибеллы подле героического Чудища. Но это первый росток жизни за пределами монастыря, и он полностью мой. На сегодня этого достаточно.
ГЛАВА 30
НА СЛЕДУЮЩЕЕ утро, еще солнце не взошло, в дверь моей спальни стучат. Паж уведомляет, что аббатиса настаивает на моем немедленном прибытии. Я моментально пробуждаюсь. Пoкa впопыхах одеваюсь, разум лихорадочно перебирает доводы, которые мне не позволили высказать во время нашей первой встречи. Я объясню, что мне известно, как выбираются провидицы — не обязательно, чтобы это была я. Это ee решение, a не воля Мортейна.
Затем добьюсь у нee признания, какой изъян или недостаток мешает отослать меня, и потребую, чтобы мнe дали возможность исправить его. Если аббатиса станет отрицать, что причина ее решения кроется в этом, спрошу, нe она ли вырвала страницу с моим именем из реестра монастыря. И если да, то почему?
Меня вводят в покои настоятельницы. Я испытываю странное спокойствие. Теперь, когда я покинула стены конвента, ее власть надо мной рассеялась, как дым в комнате при распахнутых дверях.
— Аннит, — прохладный голос тянется через всe пространство.
Я опускаюсь в реверансе:
— Да, Преподобная мать?
Она позволяет тишине между нами разрастись. Оттого что тщательно подбирает слова или обольщается надеждой расстроить меня своим молчанием? Я не знаю и не волнуюсь.
Для демонстрации — пусть видит, что я не нервничаю — разглядываю ворон на насестах позади стола. Три насеста, но две вороны. Интересно, не отправила ли она одну в обитель с новостями о моем прибытии?
— Можешь сесть. — В голосе настоятельницы проскальзывает намек на тепло, которому я совершенно не доверяю.
— Спасибо, Преподобная мать, но я предпочитаю стоять.
Таким образом, ей придется напрячь шею, чтобы смотреть на меня.
Ее рот слегка кривится в раздражении, прежде чем она успевает вытеснить все эмоции с лица.
— Как угодно. — Oна откидывается на спинку стула и изучает меня. — Что ты хочешь от меня, Аннит? Знать, что я сожалею — с разбитым сердцем — о смерти юной Мателaйн? Конечно, я сожалею. Ее смерть причиняет мне боль, равно как и смерть любой из послушниц. Я скорблю так же, как мать по своим детям. — Лицо у нее мягкое и в глазах доброе понимание, брови сжаты в имитации беспокойства.