«Или менее человеческими? ― отвлекся тигр. ― Демоны, в нем не разберешься».
― Я женюсь на ней, ― обронил тем временем Фин.
Вся бессильная разом ярость схлынула, оставив его неподвижным и не желающим двигаться. Вот и ответ.
Энрик закашлялся.
― На ком?
― На ком король скажет.
Фин говорил и сам не верил своим словам, он все пытался убедить себя, что все не по-настоящему, что он вот-вот проснется в своем гнезде в Штроме, на смятых идеально белых простынях. Таких теплых. Там все было теплым, совсем не как в этих покоях. Там не было ни сквозняка, ни шепота.
Голову чуть выше правого уха неожиданно прострелила тупая боль. Фин едва сдержался, чтоб не поморщиться.
― Что ты несешь?
Фин вскинул глаза.
«Зачем это все?» ― неуверенно шепнули в то самое правое ухо. И он вдруг нашел ответ, простой и настоящий, идущий из самого его существа, из самой его сути, птичьей ли, человеческой.
Энрик невольно отступил на шаг – вынести взгляд этого нового сокола было невозможно. Он стоял подобно статуе, небрежно придерживая в недрогнувших пальцах темный шелк портьер, и в тусклом сером свете зимнего дня смотрелся венценосным. От силы, которую вдруг ощутил в нем Энрик, хотелось прикрыть глаза.
«Это еще что?» ― отстраненно размышлял тигр.
Фин не шевелился. В голове все стихло. Два удара сердца, в которые он будто заново прочувствовал сожжение своего пера, еще два – и он видит перед собой четко очерченные силуэты, мужской и женский. Выдох. Из его спины будто вдруг вынули стальной стержень, на котором держался позвоночник, но вместо того, чтоб обмякнуть, он ощутил, что тот ему и не требуется – он сам был из стали.
Фин больше не злился на мать, на короля, на незнакомую пока девушку, будущую княгиню Фалькенхерц. Он вообще ни на кого не злился, ему не было больно или грустно, в груди его было пусто и холодно, потому что его сердце, его бедное соколиное сердце отняла у него ведьма с ледяными глазами. И явись она еще раз, он отдал бы ей и остальное – чего бы она ни пожелала.
Ванна. Рия
― Спрячь. ― Мир сунул мне в руку полотняный маленький мешочек. ― Экспериментальная разработка.
Мы стояли на пороге его дома ранним зимним утром, вообще-то, почти ночью. На Мире были домашние штаны и мягкая распахнутая рубашка, я же была закутана в плащ Фина. Вокруг меня вился зимний промозглый ветер, вокруг Мира отчаянно держалось сонное тепло ночного дома. Мы были одни во всем мире, и я хотела, чтоб так было всегда, я хотела, чтоб он был рядом, поддерживал, подбадривал, подшучивал всегда, чтоб я, не причесываясь и в домашнем платье, в два часа ночи могла вломиться в эту дверь с молотком. Просто потому, что моя нежить мне не подчинилась. Или, наоборот, подчинилась, и я рада. Или потому, что мне приснился плохой сон.
Но все, что у меня останется, – мешочек плотной ткани и воспоминания, которым никогда не пополниться. И самым болезненным и ярким станет эта непроглядная ночь, это ужасно раннее зимнее утро, когда все вокруг было изо льда, кроме моего друга.
― Как пользоваться?
― Это уж разберешься. ― Мир притиснул меня к себе покрепче, так, что я уткнулась носом ему между ключиц, и прошептал на ухо: ― Несколько минут абсолютной удачи тебе не повредят.
Это было прощание, и я меньше всего хотела выбираться из теплых, уютных рук мага, но мне тоже нужно было кое-что отдать.
― Это что такое?
― Несколько минут моего абсолютного счастья. ― Я, вновь притянутая насколько возможно близко, чуть грустно улыбнулась куда-то ему в шею. ― Откроешь, когда будешь скучать.
― Уже можно?
― Подожди для приличия пару недель.
На прощание он помахал мне плотным бумажным конвертом, что я оставила на память, и растворился во мраке. Только я и ледяная беззвездная ночь. Поморщившись, я потерла вновь разгорающийся болью шрам на ладони. Выглядел он паршиво, но некоторым вещам стоит уделять меньше внимания. Мир сказал, пройдет.
Несколько шагов в темноте, и мои пальцы обхватывает привычным жестом ладонь ворона. Наш путь, наш совсем недавно вроде бы закончившийся путь, вновь продолжается, да еще посреди зимы.