― Знай, я так стараюсь только потому, что такие пуговицы стоят дорого, ― проворчала я, ― а тут в полу очень много щелей.
Элист прыснул. Мне ситуация забавной не казалась.
― Конечно, не слишком мне льстит, что ты думаешь о деньгах даже одурманенная, но что-то в этом есть чарующее. Сколько ты заработала в последнюю неделю перед отъездом?
― Два серебряных за дверцу от кареты, ― на этот вопрос было ответить так же легко и просто, так же желанно, как касаться его кожи. ― Золотой за семь ковров. ― Последняя пуговица пала под моим натиском, и я с облегченным стоном припала губами к груди Элиста. Он не шевелился, хотя в моих представлениях он должен был бы как минимум обнять меня. Пришлось самой оттеснить его к постели. Ворон не сопротивлялся. ― Тридцать медяшек за перец, двадцать за приправы, серебряный за травяные сборы.
Чем больше я шептала, тем горячее разгорался пожар внутри. Мне хотелось больше. Элиста или денег, я так быстро сообразить не могла, но – больше.
― Боги пресветлые, ― ворон хохотал. ― Я расскажу это парням, когда вернемся. Девушку под дурманом больше заводят ее заработки, чем я. Энрик с Фином будут издеваться надо мной до конца жизни.
Я застыла. Передо мной будто была плотная стена тумана, которая вдруг схлынула. Теперь на ее месте горел текучим золотом чужой подвижный взгляд. Внутри все похолодело, а в желудке появился тугой комок из этого омерзительного мокрого снега. Очарование момента пропало.
― Фин?
Я обнаружила себя на коленях ворона, того – на постели. На полу остывал нетронутый ужин, на ладони горел золотом шрам.
― Да, а что такое? ― напрягся оборотень, все еще не пытаясь самостоятельно прикоснуться ко мне. Но я уже слезала с его коленей. В голове было ясно и пусто, в желудке, впрочем, тоже – даже снег растаял. ― Рия?
― Я пила пиво.
Золотые глаза, кожа из бронзы, медные волосы – статуя древнего божества, статуя одного из тех, кого в приступе зависти уничтожил бы Всетемнейший.
Меня опоили, пришла вдруг мысль. Ясность рассудка возвращалась. Меня будто окатили ледяной водой одним только звуком его имени. Голова начала мучительно болеть, по рукам и ногам разливалась уже знакомая неодолимая слабость – нужно было что-то делать. Яд начинал действовать в полную мощь, и теперь я совершенно точно знала, что именно выпила. Занемела левая рука, ноги уже утратили чувствительность.
Демонов трактирщик! Я попыталась согнуть пальцы, но потерпела неудачу, попыталась шагнуть – не вышло. Чувство было такое, будто вместо моих рук и ног кто-то прилепил чужие, малоподвижные, слушающиеся через раз. Онемение поднималось все выше.
― Да придет Твое войско под мои окна, ― сжав виски, зашептала я, не слишком концентрируясь на неприятных ощущениях и опускаясь на пол, ― да встану я в его ряды. ― Слова слетали с губ сами собой, вместе с ними слетали с меня чужие чары. Пока постепенно, пока еле заметно, но я ясно видела это. ― Да возденем руки мы в знак Твоего величия, да разрушим миры во славу Твою.
Меня окружила сфера голубоватого света, волосы трепал, совсем как в доме Ады, невидимый ветер. Только было затихший, пожар внутри разгорелся с новой силой. Внутренности скрутило в приступе нестерпимой боли, и я застонала, прервав молитву.
Элист метнулся ко мне, не на шутку перепуганный. Глаза застилала темнота, но его белое лицо я видела отчетливо. Согнувшись вдвое, я зашлась в приступе мучительного кашля, но в желудке было пусто, и я только сплюнула вязкую слюну прямо на пол. Мне нужно продолжать. Любой ценой.
― Да преклонят колени враги Твои, ― я почувствовала, что теперь слова не принадлежат ни одному из живых языков, что теперь я шепчу из другими, рычащими, шипящими, голодными до чужой крови. Они вырывались с хрипом, с мучительным кашлем. Меня скрутило вновь, прижавшись лбом к полу, я надрывно откашливала слюну, задыхаясь от непрекращающихся рвотных позывов. Элист помог сесть ровно, но вопросов не задавал. Тыльной стороной ладони я вытерла губы и мельком удивилась кровавым разводам на коже. ― И да лишатся головы неверующие.
Теперь свет охватил уже всю комнату, плавно огибая фигуру Элиста, будто заковав его в кокон. Два кувшина на подносе взорвались осколками, расплескав по столу пиво. Я поднялась и, как была босиком, вышла из комнаты, ведомая силой, мне подвластной лишь отчасти. Ступеньки под моими ногами скрипели на разные лады, будто я была во много раз тяжелее, но к конечностям уже вернулась чувствительность, и это было главным. Ворон неотступно следовал за мной.