Странное дело, я чувствовала его как часть себя. Кажется, он и был моим «я», отчего-то отделившимся от тела, обретшим самостоятельность, но больше, чем родным – мной. И это самое «я» вдруг протянуло мне что-то. Посох!
― И за верность мою да покарает длань Твоя недругов моих, ― шипела я по-змеиному, выла волком, клацала зубами, будто сумасшедшая, выкашливала слова, как чахоточная. Хозяин постоялого двора замер за стойкой, пораженный. От меня во все стороны исходило мертвенное сияние – последнее, что ему предстояло увидеть в этой жизни. ― Да падут они ниц и пред смертью восславят имя Твое, Всетемнейший!
― Что за… ― Успел еще выговорить хозяин, прежде чем неведомая сила сжала его горло. ― Госпожа?
Он хрипел, повалившись на колени, пытался то дышать, то кашлять, но его тело его почти не слушалось. Каждую жилу, я знала это, пронизал такой мертвенный холод, будто он давно мертв. Такой холод, который испытала бы я, не окажись сильнее, чем он думал.
― Ты хотел отравить жрицу Всетемнейшего, ― я вновь говорила на знакомом языке, но все еще не контролировала себя в полной мере. Или же, напротив, контролировала столь полно, как никогда прежде, потому что посох уверенно начертал в воздухе руну восхваления. ― Теперь ты умрешь. Восславь же Великого, пропой хвалу ему, и я подарю тебе безболезненную смерть. Скажи имя его!
― Всетемнейший, ― выдохнул он, не отрывая взгляда от металлического навершия.
После этого-то все и случилось. Наша с вороном ссора. Пришли мы приблизительно к следующему:
― Ты защищаешь мертвеца!
― А ты хочешь идти на ярмарку даже до того, как он выкопает себе могилу!
Мы дождались, пока бывший хозяин закончит свое последнее в более-менее осмысленном существовании дело, собрали вещи и отправились искать новую гостиницу. С ней нам повезло больше, и ужин был неплох, и на гуляния мы попали, где, как оказалось, были преимущественно развлечения для мужчин. Меня это несколько вывело из себя, Элист отказался потворствовать моим иллюзиям, и я, в конечном счете, ударила ладонью в лоб судью этих самых боев. Кто-то из толпы меня поддержал, и завязалась неуправляемая потасовка.
Вот там-то все и произошло: я лишилась целостности своего любимого левого сапога. Не хочу назвать правый нелюбимым, но когда что-то рвется или ломается, вдруг оказывается, что к этому чему-то ты был привязан больше, чем ко всему остальному.
― Раньше ты не склонна была жаловаться, ― Элист косился на меня с интересом, слушал подвывания со вниманием.
― Раньше была не зима. Я зависима от тепла.
― Как только пересечем границу, станет полегче.
Полегче мне стало еще на моменте пересечения. В том смысле, что переживания о климате полностью отступили, и моя голова была занята исключительно тем фактом, что весьма правдоподобные портреты Элиста были развешаны едва ли не на каждом столбе приграничного городка. Он был значительно меньше, чем тот, где мы пересекали границу с Марилией, я с удовольствием оглядывалась по сторонам.
Мощенные камнем улицы встретили нас плотно закрытыми ставнями маленьких домов и опускающимися сумерками, но я все равно рассмотрела и хищный нос, и резкие черты. Живым или мертвым. Я сорвала одно из объявлений.
― Элист, ― протянула я полушепотом, особенно не всматриваясь, куда именно правлю. ― А это чего такое?
Он скосил глаза на листок в моей руке, но промолчал, только наморщив нос. Я выдохнула облегченно – моему монологу быть!
― Денег за тебя сыплют необыкновенное количество, особенно если на Марильские пересчитать. Да еще сам король. Ты какая-то важная шишка или так сильно наследил?
Ворон немного помолчал, и я бы с удовольствием рассмотрела его напряженное лицо в деталях, замедлись он хоть на миг. Но он неважно себя чувствовал, объявлениями был подавлен и вообще хотел задержаться здесь на пару дней.
― И то, и другое.
Мы не имели привычки допрашивать друг друга о прошлом, как не имели привычки и делиться сокровенным, потому для меня высокий статус друга оказался подтверждением собственных догадок, но не более того. Свои наблюдения относительно аристократичных замашек и поразительно отличающихся от среднестатистических взглядов на мир я привыкла держать при себе. Даже теперь, по прошествии столь длительного времени, он не хотел делиться, так разве могу я его допрашивать? Проверку своих дружеских намерений он прошел еще после убийства добродушной старушки Ады.