Люк осторожно прикоснулся к своему лицу, точно проверяя, крепится ли все еще к телу его голова, а потом заговорил чуть надтреснутым, но поразительно живым для так похожего на мертвеца человека голосом.
― Я знаю об их семье достаточно. Твоя мать в курсе кандидатуры? Думаю, нет, потому что она скорее придушит тебя подушкой, чем позволит жениться на не то любовнице, не то отравительнице твоего отца. Я имею в виду Фалькенхерца-старшего, если что.
Слова вырывались из его горла резко, одно за другим, без какой-либо интонации. Ровный поток острых, как стекло, слов, разделить которые на предложения предстояло собеседнику. Такое поведение, такую слабость, такое потакание собственной боли он мог позволить чрезвычайно редко.
― Еще бы, ― Фин удержал смешок, памятуя о том, как не любит отец резких звуков. ― Тебя какой-то гадюке не отравить.
Люк сам едва сдержал смех. Первая чашка кофе не особенно облегчила его состояние, и он благодарно принял от сына вторую.
― Ты не живешь дома, ― прервал молчание Фин.
― А ты, кажется, встретил женщину.
Сокол ничего не ответил, и Люк вдруг утратил ощущение реальности. Мир представился черно-белым, и ему пришлось пару раз моргнуть, чтоб цвета вернулись. Зубы казались чужими, голова – слишком большой, а ладони – окоченевшими. Волк скинул сапоги и забрался в кресло с ногами, укутываясь пледом. Его колотило, но это было хорошим знаком.
― Я не о твоей змее, если что. Я о той, что оставила тебе эту мечтательность в глазах и жуткую напряженность в лице.
Чтобы заметить, что в сыне что-то изменилось, не нужно было прилагать ни малейшего усилия. Волк просто чувствовал, ощущал, несмотря на боль и холод, каким жаром пышет, наконец, разбуженное горячее молодое сердце. Ну и да, от него так и несло неуверенностью и обреченностью.
Тут Фин взорвался, наконец получив свободу, наконец имея возможность высказаться. Он вскочил, метнулся к огню, потом назад к креслу, рухнул в него, запустил руки в волосы. Внутри темным пламенем бушевали подавляемые последние недели эмоции. Сколько уже прошло времени? Месяц? Ему казалось, будто целая вечность, и он устал держать эти стены. Он был не в духе, он был зол, разочарован, разбит. В конце концов, он был влюблен. Он был влюбленный молодой мужчина, которому разбили сердце. Вроде бы. По ощущениям все было так.
― Она сожгла мое перо! ― Он виновато покосился на отца и понизил голос. ― Сожгла перо.
Люк воздел руку с чашкой в неопределенном жесте, но продолжения не дождался.
― Продолжай, ― вынужден был он разжать зубы.
Фин раскрывал рот с той же неохотой, потому что слова были неприятные, колкие, наполненные злостью на самого себя, а ощущать подобное сокол был не склонен и не любил.
― И, демоны, с ней был мужчина, оборотень. Отец, я ее упустил.
Высказаться было приятно, еще приятнее – не притворяться сильным и глубокомысленным, а быть просто мальчишкой рядом с умным и понимающим отцом. Иногда каждому взрослому полезно это вновь ощутить.
― А Элист?
В груди екнуло. Как сказать вслух то, во что даже поверить не хочется?
― В том-то все и дело, ― он перешел на шепот, не беспокоясь о том, что отец сидит достаточно далеко – во время мигрени он услышит даже то, что недоступно обычно. ― Я почти уверен, что это был он.
Люк расхохотался гортанным глубоким смехом. Тот сменился кашлем. Волк не мог этого объяснить, но кашель был не так болезнен, как смех.
― Я проверил почти все, мне оставалось только две веточки, мне оставалось только убедиться в подозрениях, и я решил не спешить, чтоб не спугнуть их. И я все же был не уверен.
― Подумать только, ворон в очередной раз тебя обставил. Но почему ты улетел? Сожгла и сожгла, женщины импульсивны.
― Но не эта!
Фин вновь вскочил. Ему отчаянно захотелось есть, и он высунулся в коридор, требуя подать обед на двоих и мяса с кровью, тоже на двоих. Элист, проклятый Элист, сначала ты мешаешь занять должность, потом из-за тебя приходится мотаться по всему миру, потом живешь с девушкой, которая нравится. Демонов ворон!