Что ж, бывает, очевидно, раз он сейчас в постели один, а не со своей невестой или одной из хорошеньких девиц свиты королевы. Невозможно поверить, он действительно женится на девушке, с которой не провел ни одной ночи?
В общем-то, и прекрасно прожил бы дальше без подобной необходимости. Где теперь найти ту, которая виделась ему в беспокойных снах? О, да, она виделась, еще и как: в полотенце после душа, в короткой рубахе с чужого плеча, в неглиже, в роскошных платьях и просто в шелках его постели. Рия следовала за ним неотступно, он почти ощущал ее взгляд. Чувствует ли она то же самое? Бьется ли ее сердце чаще, когда она вспоминает о нем и вспоминает ли вообще?
Он прикрывал глаза, и тут же под его пальцами будто возникала из небытия бархатная кожа, плавные изгибы юного тела, податливая гладкость откровенного белья, которое только раззадоривает интерес, ничего не скрывая. Его бросало то в жар, то в холод, по телу проносились горячие волны мурашек, и не помогли ни мысленный подсчет статей свода Законов, ни успокоительное заклинание.
В конце концов, плюнув на бесплодные попытки уснуть, он распахнул окно и взобрался на подоконник. Начало февраля в этой части королевства было мягким, снег растаял, пробивалась зеленая травка, но небо было затянуто тучами. Как ни хотел Фин вдохнуть поглубже звездный свет, не смог. Воздух не пах еще весной, он был пропитан талым снегом, холодом и тем чувством невыразимо тонкой тоски, которое несет в себе зима с ее обледеневшими изящными запястьями и бледностью впалых щек. Когда-то, говорят, зима была богиней.
Шаг, и он летит вниз. Воздух жадно обнимает разгоряченное полуобнаженное тело, сжимает мягкими ладонями и подхватывает, стоит отрастить крылья. Мимолетная боль превращения почти приятна, и будь возможность, Фин непременно улыбнулся бы. Пока же приходится напоминать себе: будь в сознании, будь в сознании, оставайся собой, не доверяйся инстинктам, не… это сова? Рывок, рывок, еще один, свободное падение, и когти впиваются в мягкое, податливое тельце жертвы. Она пока жива, еще трепыхается в захвате сильных пальцев, и от этого ощущения его сильное подвижное тело наполняется новой волной энергии. В лапах чья-то жизнь, разве есть чувство более будоражащее? Фин такого не знал, потому, торжествующе вскрикнув, рванул в сторону дворцового парка.
Чуть сильнее сжать и рвануть – кусок горячей плоти в когтях истекает кровью, сердце птахи пронзено безжалостным хищником. Разве место жалости в небе?
Знавал он одну пташку, которую непременно пожалел, будь она даже совой.
Фин зажал в клюве последний кусок и замер, прислушиваясь к себе. Ужин, конечно, взбодрил, но откуда эта мысль?
Острое его зрение вдруг притупилось, а сердце замедлило свой бой.
― Что за дьявольщина?
Он соскользнул с измазанной птичьей кровью и перьями ветки и рухнул вниз. Удар спиной о рыхлую землю выбил из легких весь воздух, и пару минут Финист лежал, не шевелясь, просто глубоко втягивая носом холодный воздух. Непроизвольный оборот без причины? Да что с ним?
Попытавшись прожевать остаток совиного тельца, скривился и выплюнул – перья.
Втягивать аромат звездного неба резко расхотелось, как и проверять крыльями крепость воздушных потоков. Он впервые настолько четко, настолько реально ощутил границу между птичьей и человеческой своей половинами, он впервые в жизни почувствовал, что его человеческое, его мужское начало подчинило в нем оборотня. И чувство это ему не понравилось, оно ввергло в пучину отчаяния, оно выбило почву из-под ног. Больше птица, чем человек? Точно не теперь, когда он с трудом поднимается с земли среди ночи в дворцовом парке и, пошатываясь после ощутимого удара, бредет к центральному входу – протискиваться мимо стражников с их вечно понимающими ухмылками.
― Что ты знаешь о культе Всетемнейшего? ― шепот Фина звучал требовательно, со свистом, и вопрос этот вызвал на лице отца невольную гримасу боли.
Моргнув, он отогнал неприятное воспоминание о дневном разговоре и, поджимая озябшие пальцы, поспешил ко дворцу.
Жрец. Рия
Мой батюшка всегда говорит, что нельзя судить людей по одежке. Это, вообще-то, одно из успешных правил торговли, если говорить о крупном деле, приносящем значительный доход.
Еще батюшка говорит, что даже у торговцев дурманом есть понятия о чести. Конечно, речь идет только о дурмане – веществе не столько растительного, сколько магического происхождения, которое невероятно сложно достать. Стоит оно баснословных денег и доступно только по-настоящему богатым людям. Откуда в приграничье нашлись двое из их братии, не знаю, но не узнать этих двоих было бы непростительно. В конце концов, нас с батюшкой и их, с позволения Всетемнейшего, гильдию, связывала определенная история.