― Маменька говорила, метла завсегда в хозяйстве пригодится.
― Жоржик маменьку любит, болезный, ― хохотнул Ланс. ― Каждый день ее добрым словом вспоминает, когда о метлу спотыкается. Чары на ней какие-то, не избавишься.
Метла с легкой подачи маменьки Жоржа, ведьмы, как показывает стойкость заклятья, довольно сильной, следовала за сыночком неотрывно с единственной целью заметания следов, не иначе. Сам он не распространялся о причинах проклятия.
Мне было не до веселья, я сохраняла лицо, всматриваясь в подозрительные лица и едва сдерживаясь, чтоб не поерзать от цепкой хватки Элиста. Но у меня было дело поважнее, чем поддаваться безобразным размышлениям о том, как могла бы эта ладонь скользнуть выше по бедру, поэтому я приложила определенные усилия, чтоб взять себя в руки. Отгородиться от странных мыслей о вороне, что посещали меня с завидной регулярностью, поскрести ногтями шрам на ладони, припомнить золото глаз и окончательно остыть. В груди больше не было томления, в голове не звучал шепот Джин – я полностью успокоилась, и мир вокруг погрузился во тьму, сжался до размеров душного зала, исчез, перестал существовать, полностью во власти моего великого Покровителя, растерял свое прошлое и лишился будущего, позволяя мне построить настоящее в соответствии со своими представлениями. Надо мной не властна была сама судьба, и вновь поселившаяся в груди щекотка не имела больше отношения к ворону – только ко мне.
― В Берграйх? ― уточнила я, словно только о том и говорили.
Мир отмер, зашумел, загалдел полупьяными звонкими голосами, будто запускаясь вновь.
― А тебе-то что, купеческая дочь?
― Нам по пути.
― Цену ты знаешь, ― пожал плечами Жорж, даже не переглянувшись с Лансом. ― Два серебряных.
― Это не к добру, ― ворон расхаживал по своей комнате из угла в угол, но я его взглядом не провожала – надоело. ― Зачем ты попросила помощи?
Я только вздохнула, потом закатила глаза, потом еще раз вздохнула, внимательно рассмотрела потолок, потом, с не меньшим старанием, пол.
Эта необходимость объясняться сегодня тяготила, и я вдруг ощутила небывалую усталость от оборотня. Голосок в моей голове, мой собственный, голос моего сознания, отчего-то шепнул, что он меня тяготит, что ворон – только препятствие на моем пути, тогда как у меня есть вполне определенные желания. Глупо, шептал голос, так зависеть от кого-то, когда Сам Всетемнейший дал тебе ощутить, что боги больше не властны над тобой, дал почувствовать, что ты полностью свободна в своем выборе.
― Я понял, понял, ― тем временем сокрушенно вздохнул ворон, совсем как я. ― Мое лицо везде в этом городе, каждый первый может меня узнать. Я бы пересек ее вороном, а у тебя все в порядке с документами.
― Предлагаешь мне в одиночку перевезти тебя, два коня и кучу золота? Хочешь обеспечить нам преследование?
Я прикрыла глаза, заглушая голосок эгоцентризма. Ворон – частица меня, и это тоже показал мне Всетемнейший, он – моя опора и поддержка, он не карающая длань, но рука, что подаст мне оружие.
На этой мысли я споткнулась.
― Но потом-то я обернусь, и мы справимся.
Я представила себя языком пламени в полнейшей темноте и вдруг с невероятной четкостью ощутила положение Элиста в пространстве, почувствовала его позу, различила отголоски обуревавших его эмоций.
Приоткрыв один глаз, убедилась, что ощущения меня не подвели.
― Хорошо, а ты через границу, выходит, скакать будешь, потому что летать не в состоянии?
― Ты что сейчас сделала?
Он так и стоял замерев, недоверчиво уставившись на меня.
― Съязвила.
― Нет. Ты заглянула в меня.
Он был в смятении. Во второй раз почувствовать его, как себя, было еще проще, и отчего-то я вдруг вновь вспомнила его руку, неприлично сжимающую пальцы. Элист, так и косившийся в мою сторону вдруг изменился в лице. Я могла бы поклясться, что к его щекам прилила кровь.