― Одна, ― выдохнула я, с ужасом ощущая, как меня будто отрезало от магии.
― Так я и думал, ― спокойно кивнула мужчина. ― Как вас зовут?
― Рия, ― выдохнула я.
― Рия, мы доставим вас в Берграйх на королевский суд. Выезжаем немедленно.
Вот так печенье, ― отстраненно подумала я, пытаясь призвать хоть одну из рун, но претерпевая одну неудачу за другой. Как сказал Мир, абсолютное везение. Определенно, опять перепутал кофе и зелье, и получилось то, что получилось.
Элист метался по комнате. Рия не могла, просто не могла так просто исчезнуть – он бы ощутил ее намерения покинуть его, он бы почувствовал, ему бы помогла их связь. Он ждал ее, пока не стемнело, а потом понял, что слишком поздно надеяться. И теперь был в ярости.
Обращались со мной хорошо – пожаловаться было не на что, учитывая, что меня везли на казнь. Это пояснил один их тех мужчин, что, сняв капюшон, оказался молодым среброглазым оборотнем. Он был волк, лет ему было чуть больше двадцати, и от начальника отряда он был в восторге, что, впрочем, было не взаимно.
― Мы случайно мимо проходили, когда вас заметили, ― поделился он в первый же день.
Потом мы долго не разговаривали. И только по прошествии почти недели пути, когда мы были недалеко от столицы, он будто нехотя признался, что преступления против наследников родов высших караются смертной казнью. Говорил он это почти виновато и явно чувствовал себя не в своей тарелке, скрывая такое от меня.
Берграйх, скалисто-лесистая местность которого была большей частью непролазной, меня покорил. Что-то в моей ведьминской душе запело, едва только мы встретили первый рассвет после пересечения границы. Кандалы с меня, надо сказать, сняли, едва мы переступили границу королевства.
― Нет необходимости, ― пояснил глава отряда. ― Здесь вы заведомо в проигрышном положении. К тому же, я не чую от вас ни опасности, ни желания покинуть нашу в целом дружелюбную компанию.
Что-то позабыл он при словах о дружелюбии упомянуть казнь.
Но тогда я о том не знала и с удовольствием отдалась в руки череды случайностей. Раз уж, как сказал ворон, судьба надо мной не властна. Путь был сложен, мы пробирались горными тропами и чащами, я непрерывно мерзла и непременно слегла бы, если бы не целебный отвар, которым меня любезно отпаивали каждый вечер мои надзиратели.
Быть может, моя покорность вызывает вопросы. Скажу только, что мне так невыносима была мысль о том, что я не принадлежу себе, что я была готова стерпеть еще не то, только бы оказаться подальше. Элист, мой дорогой Элист, ворон, ради которого я принесла в жертву алчному божеству столько жизней, ради которого бросила учебу и сожгла перо Фина, ради которого отправилась в этот самый Берграйх, чтоб только вернуть ему крылья, предал меня. Все это время я была орудием не в руках бога, но в руках человека. Оборотня. Я потеряла себя, я растеряла воспоминания, я утратила чувства, у меня остался только он, и он связал нас страшным обрядом на крови, а я не могла противиться, я даже не хотела, ведь это противоестественно – противиться высшему жрецу.
Сожаления. Фин
Податливая. Таким словом Фин описал бы Агнету Ормсон. Она лежала, прижавшись спиной к его боку, и ощущение ее обнаженной кожи вдруг начало его ужасно раздражать. Впрочем, было ли это действительно неожиданным после всего, что теперь их связывало? Сокол лежал неподвижно, полностью погруженный в собственные противоречивые эмоции, которые, впрочем, быстро приходили к согласованности.
Тело после долгожданной разрядки пело от наполнявшей его легкости, зато в душе было гадко – даже постель будущей жены вызывала плохо сдерживаемое отвращение. Будущая жена. Эта молодая женщина рядом, с которой он обращался с таким вниманием последние недели, совсем скоро перестанет быть для него чужой, и ему множество ночей придется провести вот так, глядя в потолок, пока она тихо и размеренно дышит рядом, притворяясь спящей почти достоверно, почти правдиво, почти. В их спальне – в ее спальне, потому что он не сможет, он знал наверняка, не сможет делить с ней постель во время сна – воздух будет так же пахнуть влажной чешуей, а раз в неделю они оба будут с удовольствием есть мясо с кровью, каждый представляя свою жертву. Когда она будет оборачиваться, свиваясь кольцами, его будет прошибать холодный пот плохо контролируемого инстинктивного ужаса, а ее – едва сдерживаемый голод и желание поохотиться на него.