Отодвинула ее Полина плечом, вошла. И вовремя.
Совещание кончилось, все встают, директор бумаги в портфель сует. Еще минута, и нет его…
В кабинете директора кроме своих чужие сидели, должно быть, большие начальники. Директор с ними разговаривает вежливо, улыбается.
Встала Полина в дверях.
— Обождите, товарищи! Дело есть!
Директор на дыбы:
— Если вы ко мне по личному вопросу, то зайдите завтра.
А свои:
— Да не пойдет она к вам по личному! Давай, Одинцова, выкладывай!
Лобанов на начальство посмотрел, развел руками, дескать, полюбуйтесь, дорогие товарищи, какое наследство оставил предшественник, анархия!
О каждом из семерых уволенных Полина рассказала особо — может, где и приукрасила, — никто не заметил, — а вот про то, как с ними вместе завод начинали, — не приукрашивала. Тут лишнего не скажешь…
— Многие от такой жизни поразбежались, а эти — нет. Любой директор таким, как они, в ноги бы поклонился!
Может, и зря сказала такое, да уж одно к одному получилось. А приезжие на Лобанова во все глаза глядят.
— Ты что же это со старыми рабочими кадрами расправляешься?
— Так ведь напились они, дорогие товарищи!
— А ты в праздники трезвый бываешь?
— Матерщинничают…
— Что ж они, за пять лет перековаться должны? Сам-то ты острое словцо тоже любишь…
— Чуть что — в спор вступают, на собраниях мой директорский авторитет подрывали!
— Авторитет не на собраниях завоевывается…
— В стенгазету про меня стишки напечатали! Ну, ошибся малость, просчитался, так ведь я же сам и признал!
— Значит, правы те, кто тебя, Лобанов, критиковал?
— А это как посмотреть. Смотря кто критикует…
— Что, они план не выполняют? Саботируют?
Замялся директор.
— Этого я сказать не могу. Завод большой, народу много, а я один… Да и никто вам сразу не скажет, надо документы поднимать.
Тут Полина вмешалась:
— Не надо ничего поднимать. Я скажу. Попов, Самохвалов, Логунов по сто двадцать дают с хвостиком, Петровы Иван и Михаил сто пять — они в паре работают, Опорков ровно на сто выполняет. Мог бы и больше, да у него целую неделю ноги болели. Ревматизм. Седьмой, Ильин Колюшка, тоже от других не отстает…
Дивятся приезжие.
— Неужели все верно? А если по документам проверим?
— Проверяйте, — говорит Полина, — и если что не так, гоните меня с завода в шею! Бригадир я. Ихняя бригада по соседству с моей работает, а живем в одном бараке.
Подумали.
— Хорошо, товарищ Одинцова, идите, работайте. Мы здесь разберемся.
Оставили тогда этих ребят. Всех оставили. После из них такие ли работники вышли! Оба Петрова прорабами стали, Опорков до начальника цеха добрался, Попов, Самохвалов, Логунов на инженеров выучились. Колюшке Ильину, помнится, уж как трудно было! Не деревенский он, городской. Из интеллигенции. Тачку так и не сумел обломать, как ни старался. Хотели вовсе из бригады выгнать, да Полина вступилась. Не может быть, чтобы человек в жизни ни на что не годился. У каждого свой талант есть. Только человек с ним не всегда попадает в то место, которое ему на роду написано. Ему бы, скажем, людей лечить, а его заставляют полы красить, ну и пропадает талант. Ведь с Ильиным как получилось… Совсем было затыркали парня, да он и сам опустился дальше некуда. Умываться — и то перестал! Смотрела, смотрела на такое дело Полина, а потом взяла его за руку и повела в контору. Там за перегородкой сидели мужики и чертили на больших листах бумаги разные придумки. Начальником у них был Кузьма Кузьмич Горохов, тоже вроде бы интеллигент, но мужик свойский. К нему Полина и привела Николая.
— Проверь, Кузьмич, парня! Не пристает к его рукам тачка. Не тот талант!
А через месяц Николай сам к ней прибежал. Сияет.
— Спасибо, — говорит. — Меня в штат зачислили и отдельный стол дали! Обещали на курсы послать!