С какой-то момент подступающей паникой девушка осознала, что потерялась. Где теперь искать цыганскую девчонку, или хотя бы дорогу назад? Солео укорила себя, что не послушала нелюдя и не ушла сразу, и тут же понимала, что ни за что не бежала бы из лагеря без Волчонки. В этот отчаянный момент воспоминание о нелюде утешило ее. Он ведь персонаж сказочный, а значит, и законы сказки должны тут действовать. Не для того он помогал, чтобы волколак, или призрак ее слопал!
Память снова и снова возвращала к золотоволосому нелюдю и острый страх сменился робостью, томлением. Солео очень хотелось, чтобы золотоволосый гость фантазий и снов был рядом — тогда можно было бояться его, но весь остальной мир стал бы безопасным.
Неожиданная и тоскливая мысль ошарашила: «Он ведь больше не придет!». Нелюдь уверен, что Солео уже где-то на пути к дороге. «Да и зачем ему это?», — для Солео так и осталось загадкой, почему он помог. Великодушие и сострадание? Отчего-то две прекраснейшие добродетели обидно задевали самолюбие. Солео хотелось, чтобы причина была большей. Иной. Но врать себе она не привыкла — кроме жалости, ей большего не вызвать.
В мыслях о нелюде, девушка переставала бояться и вздрагивать от звуков ночного леса: мало ли где хрустнула ветка, или зашуршала мышь. И когда в нескольких метрах показались ощерившиеся пасти и добрая дюжина глаз, смотрящих на неё зеленовато-желтыми огоньками, Солео не сразу осознала весь ужас сложившейся ситуации.
Волки. Самые обыкновенные волки. Целая стая голодных волков.
Волки, по всей вероятности, тоже не ожидали увидеть в лесу гостью. Оттого не набросились сразу. Солео едва заметно сделала шаг назад. В голове мелькнула спасительная мысль, что если попробовать вскарабкаться на дерево?
Но волки сделали шаг вперед, угрожающе рыча и скалясь. Солео четко осознала — она за миг до смерти. Это ее последний миг. Она невольно сжала медальон.
Вдруг весь лес выдохнул жутким стоном — утробным, глубоким переходящим в грозный рык. Солео осела на землю, а волки, скуля, бросились в рассыпную.
Встать девушка уже не осмелилась, замерев на ковре из прелой влажной листвы, только за час перед рассветом смогла заплакать, а потом провалилась в сон.
«Зеленое море леса стелилось ковром. Сильный ветер не стихал, играя целыми кронами.
Лес сменился полем, огромным полем, устланным телами павших — поверженными крылатыми леофанами, многорукими нагами, страшными василисками, величественными элементалями. И грозными воинами неба… братьями. Мир крепко держал оборону. Он хотел жить. Но мешал… Мешал великому Ничто. Обличенный в форму, Мир мешал Абсолюту, карябая его суть.
Лараголин стоял подле генерала. Своего генерала. Броня генерала сияла, приковывая взгляд, — темно-красная эмаль отливала золотом. Генерал тихо произнес, отвлекая от созерцания игры света на латах:
— Они все пали…
— Такова цена, мой генерал. — Черная броня отвечавшего генералу трибуна ловила тусклые серебряные блики, словно бы играя с солнцем спасенного ими Мира.
— Цена… — тихо повторил генерал.
Трибун в черной броне обернулся к генералу:
— Латаил, ты слышишь Его Волю. Что Он сказал тебе?
— Что двое, Пелеон и Элеон, были последними, сотворенными Им в угоду боя, — отрешенно ответил генерал. Оба долго молчали. — Кастиэль… — наконец генерал ответил темному трибуну — Они все погибнут. Все. Тебе не жаль?
— Мы воины, — спокойно ответил трибун. — Мы отстояли Мир, мой генерал, остальное — неизбежные потери.
Генерал покачал головой, не взглянув больше на трибуна, он повернулся к соратнику:
— Лараголин, много ли пало твоих братьев?
— Главное, что мои сестры живы. — Казалось, голос расходится по миру рокотом.
— Сестры, — тихо повторил генерал. — У нас тоже была сестра… Лараголин, если бы не братья шли в бой, а сестры, ты бы скорбел?
— Мои сестры не рождены для боя, — Лараголин не понял, о чем говорил его генерал.
К собеседникам подошел третий воин, он низко поклонился генералу и отдал братское приветствие темному трибуну.
— Двое последних — близнецы, как странно…, - продолжил генерал, следуя внутреннему диалогу, непонятному его собеседникам. — Огненные тоже были близнецами…
— Мы потеряли самого отважного из братьев.
— Не кори себя, ты ведешь нас в бой, а мы прикрываем тебе спину, — подошедший воин положил руку на плечо генералу. — Любой из нас сделал бы так.
— Да…, сделал бы, — генерал в ало-золотых доспехах горько улыбнулся, непроницаемое бесстрастное лицо стало печальным. — Нас осталось так мало… Мы выстояли в тысяче битв, не ведая страха. Но теперь исчезаем в пасти Ничто.