— Вина! — прорычал Ларон. Олейя, рыдая, упала на пол. Насмерть перепуганные элии не шелохнулись, пребывая в трансе от произошедшего.
— Я сказал, ВИНА! — еще грознее гаркнул Ларон, потом продолжил, уже обращаясь к Олейе. — Оли, не реви. Ты воин, шрамы нас украшают.
Вино принесла сама Рея, она хотела увести Олейю, но Ларон жестом остановил.
— Останьтесь, — Рея и принцесса покорно остались стоять.
Ларон когтистой лапой налил в кубок вина, подошел к лежащему замертво брату и вылил содержимое кубка на голову Сигу. Сиг что-то пробормотал.
— Нету лигурийского, пей, какое дают, — Эндемион наклонился и приподнял голову брата, поднеся кубок к губам и вливая вино насилу, затем отпил сам.
— Оли, вели элиям постелить брату. Ходить он пока не сможет, так что останется… погостить.
— Эндемион, Владыка… знает, — одними губами произнесла Нора.
— Еще б нет, — буркнул Ларон. — Я сам поговорю с отцом. И пришлите брату лекаря, а то он вылакает все тирийское, вместо снадобий.
Сигнорин очнулся в уютной комнате, с притемненными зеленью сада окнами. Все тело чудовищно болело, он едва мог пошевелиться. Сиг попробовал привстать, но со стоном упал на подушки. Пожалуй, так больно не было еще никогда.
— Папулечка, плохо, да? — нежный девичий голосок заставил Сига улыбнуться, невзирая на судорогу в теле. — Сейчас…
Холодная повязка легла на лоб и пузырек со снадобьем коснулся губ. Сиг сделал глоток, чувствуя, как вместе с лекарством начал распутываться клубок целительных чар.
— Папочка, где ты был? Я так скучала, ты же обещал сводить меня к тинтинетам! — закапризничала Сили.
— Прости, малышка, я… Давай сходим сегодня вечером, ладно?
— Правда? Но… — Девочка выразительно окинула Сига взглядом.
— Не переживай, все хорошо. Я полежу, посплю немного, а ты пока собирайся, наряжайся и подумай, что мы принесем тинтинетам в подарок, ладно?
— Да… — тонкие девичьи руки обхватили сильные плечи, а маленькая головка прильнула к груди, вслушиваясь в перестук сердца.
Сигнорину стало мучительно стыдно за свою вчерашнюю слабость. Как он мог не подумать о Сили?! Что бы пришлось пережить девочке, не прояви Эндемион милосердие? Как бы она приняла весть о смерти кровного отца?
Укол стыда разрастался настоящей виной, напоминая, что в одной из прошлых жизней человеком, он не стерпел участи темнокожего раба и поднял бунт. Язвы от плети надсмотрщика загноились, и он умер, оставив несчастного полукровку, — ребенка с эльфийской кровью, кому был единственным другом и защитником, — одного… Не это ли стало причиной многих бед?! Такого он хотел для своей Сили?!
Чувство вины смешалось с тоской по погибшей вчера сироте, но ярость и отчаяние уступили грусти.
— Папочка… деда просил передать, — Сигнорин увидел именную печатку, отданную вчера за переправу. — Сказал, чтобы ты больше не разбрасывался фамильными ценностями.
Сиг с трудом надел кольцо на отекший палец. Сили улыбнулась, хитро сощурив бирюзово-фиалковые глаза с золотыми искорками, затем легонько поцеловала и выскользнула из комнаты.
Сигнорин проваливался в сон, вызванный зельем и чарами. «Только ли пепел?» — успела скользнуть мысль, то ли собственная, то ли братова.
Глава Девятая. Зачарованный край. Мытарства
Острое жжение разбудило Солео, она очнулась и села, застонав. Щеки горели, перед глазами плыло, звон в ушах оглушал. Очень хотелось пить. Солео огляделась — мир вокруг расплывался.
Солео попыталась сосредоточиться, на зеленом ковре выделялись красные капли, девушка с усилием пригляделась — красные капли оказались ягодами спелой земляники. Солео протянула руку в попытке сорвать, пальцы промахивались. Наконец удалось совладать с рукой и несколько ягодок попало в рот. Солео прожевала и не почувствовала вкуса, только кислоту. Через несколько секунд ее стошнило и пить захотелось еще сильней.
Мучительная жажда толкала вернуться к лесному озеру. Дезориентированная жаром, Солео выбрала противоположное направление.
Тяжелый хлеб тянул к земле. Мысль о еде вызывала только тошноту, а Волчонку ей уже не найти. Видимо, цыганку съели волки или убили разбойники. От жара плакать стало невозможно. Не выдержав, Солео развязала плащ одной рукой, пошевелить второй не получалось. Узел на плаще долго не поддавался, девушка обессилела. Наконец, хлеб остался на звериной тропке. Кое как укутавшись в плащ, девушка бездумно побрела вперед.
Больше не было ни видений, ни мыслей, ни страхов.
На закате Солео добрела до руин. Слезящимися глазами она наблюдала, как гаснет солнце и руины заливает резкая тень. Девушка шла, спотыкаясь о камни, пока не различила в подступавших сумерках необычную ровную площадку — на каменных плитах проглядывались поросшие лишайником символы. Дальше Солео идти не могла, она легла на останки некогда великой залы и закрыла глаза.