«Ты - пламя. Ты - ветер. Танцуй!» Она танцевала, и взгляды скользили, привычно, знакомо, только Харан опустил глаза, как всегда. Жирные подбородки, жирные пальцы, пятна вонючего бараньего жира на потных халатах, подошвы расшитых сапог в богато украшенных подушках… Степные дикари. Чей-то взгляд отчаянно жёг кожу. Музыка таяла, и пламя иссякало, гасло. Два гибких извива, и снова на пол, угасая, утекая, успокаиваясь… Всё.
Тишина была долгой, потом кто-то хрипло прокашлялся. Камайя встала, склонив голову, и Руан набросил ей на плечи плащ. Она покосилась на него, и он еле заметно одобрительно кивнул.
- Подарок твой хорош, - хохотнул Бутрым, опрокидывая в себя ещё стакан быуза. - Отведите в мои покои. Конь прекрасный. Поставить на конюшню!
Две девушки торопливо просеменили к Камайе, подхватывая её под руки. Она шла, расправив плечи и опустив голову, под жгущим шею взглядом, от которого кожу свербило.
- Госпожа, пройди сюда, - сказала одна из служанок, показывая на резную дверь.
Камайя шагнула внутрь и поморщилась. Несло кислятиной и несвежим, потным бельём, а ещё чем-то сладковатым, незнакомым, цеплявшим обоняние и маслянистым. Из-под кровати торчал край чего-то, напоминающего ночной горшок, и смрад подтверждал предположения. Гамте. Может, попросить девушек прибраться? Почему он спит на грязном?
- Кто распоряжается покоями Ул-хаса? - спросила она, стараясь не морщиться от брезгливости. - У него есть личные слуги в покоях?
- Есть, госпожа. Ул-хас Бутрым не любит, когда его беспокоят или трогают его вещи.
Девушки вышли, и она, застегнув плащ и подобрав его длинные полы, бросилась к окну, открывая ставень и стеклянную створку. Тепло от полукруглого очага у стены быстро уходило, но вонь тоже уменьшалась. Она вытащила прядь волос и сунула под нос. Земляника… Ароматное мыло из Валдетомо на несколько дней оставляло в волосах запах ягод и лесных трав. В дороге, в шатрах, пропахших бараниной, это бы всё равно не спасло, и Камайя надеялась, что хотя бы в относительно большом городе не будет вони, перебивающий нежный аромат чужой родины, но тут тоже воняло - другим бараном, пьяным, нечистоплотным, с пальцами, измазанными жиром, на который налипли оранжевые зёрна риса, похожие на мерзких личинок.
Она откинула покрывало с кровати и встряхнула одеяло. На пол посыпались какие-то крошки. Простыня даже в свете очага была грязной. Камайя закрыла глаза и сглотнула. Пятьдесят шесть лет… Пьянство, обжорство, нечистоплотность.
Благовония! Тут должны быть благовония!
На столике в углу стояла закрытая курильница. Камайя кинулась к ней. Есть! Дымок поднялся в воздух, и Камайя бросила уголёк обратно в очаг, пристроила щипцы к стене и закрыла ставень. Было холодно, но в это покрывало закутываться вовсе не хотелось.
46. Кам.Радуй меня
Минуты текли, очаг потрескивал. Она представила похожий очаг в небольшом доме на юге Арная, в эйноте у моря. Гулять тёплыми вечерами по обрывистому берегу, собирая травы, с большой лохматой собакой, возвращаться в свой дом, листать газеты и листки сплетен, а зимой перебираться в Ордалл, в общий дом бесед на улице Венеалме, помогать Одосу с составлением плана занятий сэйналона… Сидеть до утра с чашкой ачте за разговорами с преподавателями, а потом, позже, когда серебристый иней тронет виски, уехать в Валдетомо и посвятить оставшееся время изучению тамошних сказаний, причудливых, временами тёмных, странных, как те, что рассказывала бабушка Ро в Рети, пока к ним не приехала Кэлантай в своих белых одеждах, подчёркивавших её тёмную коричневую кожу, с сияющими серьгами и причудливо уложенными совершенно седыми волосами. «Знаешь, что ждёт её тут? - спросила она у матери. - Та же жизнь, которая была у тебя, твоей матери и бабки, и у всех девочек, рождённых здесь. Ты хочешь этого для неё?» Мать плакала весь день, а потом, к вечеру, накинула длинное платье и взяла её за руку. Кэлантай стояла у повозки, в которой сидело четверо каких-то людей, и дала матери десять золотых, а серьги сияли в закатном свете, будто пылая. Мать снова плакала, потом поцеловала Камайю в макушку и ушла. Откуда-то сбоку подошёл огромный человек, молодой и при этом будто седой, почти в два роста Камайи, и она заплакала от страха, но он взял её на руки и осторожно усадил в повозку, а потом дал ей яблоко какой-то просто невероятной величины, полосатое, по вкусу похожее на мёд, и она жевала его, пока гигант что-то тихо говорил Кэлантай, а та расчёсывала густые, свалявшиеся в тугие шнурки темно-пепельные волосы Камайи, спутанные, мягкие, как дым.