- Пойдём. - Улсум Туруд с двумя девушками по бокам заглянула в шатёр. - Готова?
- Сейчас.
Камайя быстро развязала нижнее платье и бросила его на кровать, накидывая на голое тело струящееся платье из седы, потом схватила плащ и закуталась в него. Серебряные кружочки, вплетённые в косички на висках, позвякивали.
- Всё?
Она кивнула. Туруд вывела её во двор и провела по открытым переходам, коридорам и лестнице.
- Стой тут. Жди своей очереди.
Туруд приникла ухом к двери. Музыка, звучащая оттуда, стихла, послышалось несколько недовольных возгласов. Дверь открылась. Ряженый вышел из зала, неся под мышкой деревянные кегли для жонглирования, и раскрашенное лицо было угрюмым.
Камайя понимающе кивнула ему. Обидно слышать недовольство выступлением. Как-то раз, когда ей было двенадцать, она вышла танцевать перед гостями Руана, обиженная на весь мир, сердитая, раздражённая, и наделала столько ошибок, что даже неискушённые такими танцами гости из Падена хлопали вяло и мало. Зато дверь в её комнату хлопнула за всех них разом, откалывая кусок штукатурки с откоса. Могли бы и сделать вид…
Тут никто не будет делать вид. Кроме неё самой.
- «Гроза над озером»… Знаешь? - тихо спросила она у девушки с ягетом, придерживая плащ на плечах.
Девушка кивнула и тихо прошептала что-то остальным. Смычки взлетели над умтанами, а флейтистки облизнули губы.
Камайя легко прошла к середине зала, расстёгивая плащ. Он скользнул по гладкой ткани зелёно-голубого платья, и музыка, смешанная с дымом благовоний, вдруг захватила её.
Первые капли дождя падали в дорожную пыль, и этот запах, неповторимый, незабываемый, щекотал нос, шевелил с порывами ветра резные листья летунков и розовые соцветия нокты, обвившей мокрую, пахнущую мелом штукатурку домов на берегу. Пёстрая брусчатка дороги под ногами покрывалась тёмными пятнами, и Камайя дрожала, уворачиваясь от струй, а потом внезапно сама стала водой, стала грозой, и летела над миром, оглаживая его пеленой дождя, свисающего бусинами с распростёртых рук, и волосы дымной тучей летели за ней, сверкая серебряными подвесками, будто крошечными вспышками молний за горизонтом.
Мелодия ускорялась. Одна из флейтисток отложила свирель и взяла бубен, и вот молния расколола небо пополам, лихая, хлёсткая, блестящая. Вихрь дождя и ветра вился, бился вокруг очага, сверкая серебром, струясь потоками гладкой ткани, обнажая ноги до бёдер и тут же скрывая их.
Гроза уходила, дождь замедлялся. Последние крупные капли упали в лужи, создавая пузыри. Камайя замерла, склонив голову, дождалась, пока погаснет биение струны на ягете, и подобрала плащ.
Туруд показала ей глазами на ковёр, где сидели музыканты. Камайя покорно скользнула туда под восторженные возгласы.
- Хорошо танцевала, - еле слышно шепнула ей флейтистка, сидящая рядом.
- Это не просто хорошо… Это настоящая ворожба, - восхищённо откликнулась другая. - Иначе тебя бы не оставили смотреть.
Так это привилегия! Отлично. Камайя вежливо кивнула девушке, предложившей ей тарелочку со сладостями. На стряпне Алай можно сытно существовать, но не более того, и вряд ли кто-то будет травить полный зал гостей ради неё одной.
Она сложила несколько засахаренных фруктов в небольшую тарелочку и тихонько сидела, исподлобья рассматривая приближённых Ул-хаса. Харана сегодня не было, и кто-то опять прожигал её взглядом. Она пригляделась. Бутрым пялился на неё, не отрываясь. Гамте… Вот это вляпалась… А что если он опять потребует его радовать? Интересно, он помылся хоть раз за эти несколько дней? Халат вроде чистый.
56. Кам.Бумажные лепестки
Бутрым пил. Снова. Сидящие позади мальчишки в цветных халатах или служанки с ковра время от времени вставали по взмаху чьей-нибудь руки и подносили быуз кому-нибудь из сидящих на подушках. Двадцать один человек в дорогих одеждах, большинство из них, не считая хрыча - старики, пара мужчин в возрасте Руана, и шестеро молодых.
В середине зала танцевали какие-то девушки. Память срисовывала лица мужчин на возвышении. Двое чаще остальных «угощали» Бутрыма. Надо запомнить их отдельно. Время от времени кто-то вставал и, кланяясь, переговаривался с лениво ворочающимся Ул-хасом, но расстояние и музыка мешали расслышать слова.
Напротив, на отдельном ковре, сидел, по-видимому, посланник Фадо. Руан описывал его именно таким. Вычищенный, вылизанный, с тщательно уложенными волосами, он сидел, явно брезгуя есть руками, поэтому его угощение стояло нетронутым. Ну и глупец. Это могут принять, - и, скорее всего, уже приняли, - за невежливость. Хасэ с подушек посматривали на него и сидящего рядом с ним слугу, закидывая в себя куски каких-то жирных яств унизанными перстнями руками.