Но Форд не смог сдержаться. Он не смог простить этих слов. Он подошёл к мужчине и, собрав всю силу, ударил его в лицо. Мужчина, крупнее и сильнее, дал отпор, но Форд, объятый праведным гневом, не остановился.
— Тобиас, ты покалечишь его! — крикнула женщина, Сьюзен.
— Ничего, — прошипел Тобиас, — может, выбью всю дурь из этой мамашиной крови…
Форд, не обращая внимания на крики, бился с яростью отчаяния, с яростью защитника памяти любимой матери. Кулаки его обрушивались на сморщенное лицо деда, на лицо, которое произносило ненавистные слова. В этот момент не было деда, не было внука – был только нескончаемый поток боли и гнева. Сражение внука и деда, война поколений, разворачивалась в маленьком доме, разрывая его изнутри.
Сьюзен, отчаянно пытаясь разнять дерущихся мужчин, вцепилась в руку своего мужа, а Джейк, рискуя получить удар от Форда, пытался оттащить его от разъярённого Тобиаса. Их борьба была неистовой, отчаянной – столкновение ярости, боли и неумолимого желания доказать свою правоту.
— Форд, успокойся! — кричал Джейк, голос его срывался от напряжения, но Форд не слышал. Слова Тобиаса просто не укладывались в голове. Как можно так говорить о матери?!
— Форд, Форд… — вдруг послышался знакомый голос. Силли. — Форд, отпусти его!
Её голос, тихий, но пронизывающий, словно волшебный заклинание, прорезал туман ярости. Как будто под гипнозом, Форд остановился. Его руки опустились, и он отшатнулся назад. Силли прикоснулась к его руке, обхватила её своей ладонью, и, словно буксир, стащила его прочь от места битвы.
— Ладно, кровь семьи Бэгг в тебе течёт, — пробормотал Тобиас, еле переводя дыхание. — Такой же, как и твой папаша, под каблуком.
— Боже, у меня такое желание сломать тебе нос, но думаю, тебе уже хватило, — процедил Джейк сквозь зубы, снова указав на дверь.
Сьюзен, с трудом, но настойчиво, потащила мужа к выходу. Тобиас сопротивлялся неохотно, словно ещё что-то хотел сказать, но слова застревали в горле.
— Вообще-то, я приехал извиниться… но когда увидел его… — Тобиас замялся, ища нужные слова. — …не могу. Ещё она… как тебя… Силли, вроде? Чёрт, да она вылитая Анабель! Я смотрю на Форда и Силли, и вижу вас с этой чертовкой в молодости. Много ошибок совершите, и в итоге окажетесь совершенно одни. Знаешь, ты мог с нами пить чай, а не со своей малолетней соседкой, которую отец беспощадно избил.
Дверь захлопнулась. Джейк остался стоять один, лицо его было бледным, а тело пронизывала истощающая усталость. Всё это казалось абсурдным кошмаром. Последние слова отца были словно сшиты из противоречий – жестокость и раскаяние переплелись в них в ужасающей мешанине. Но правда оставалась правдой: Силли и Форд действительно похожи на него и Анабель в молодости. И в этом жутком сходстве скрывалась болезненная истина, которая пронзала его насквозь.
Форд стоял, весь красный от крови и синяков, пытаясь отдышаться. Ярость, бушевавшая несколько минут назад, медленно угасала, уступая место холодному, ледяному ужасу. В голове кружились новые, невыносимые вопросы. Избивал ли отец Силли? Эта мысль, словно ядовитая змея, обвивалась вокруг его сердца, сжимая его всё сильнее. Ему становилось дурно от собственных догадок.
— Тебя избивал отец? — тихо спросил он, крепко сжимая руку Силли.
— Ааа… эээ… — Силли не смогла выдавить из себя ни слова. Её глаза, расширенные от ужаса и боли, всё рассказали.
— Сегодня у нас четверг. Точно, — прошептал Джейк, словно сам себе напоминая о реальности. — Силли, если ты не против…
— Не против, — быстро ответила Силли, пытаясь вырвать руку. — Я… я тут вспомнила, что уроки должна сделать… — Она резко высвободила руку и, словно убегая от чего-то ужасного, выскочила из дома.
— Силли! — крикнул Форд ей вслед, но девушки уже не было.
Форд и Джейк остались стоять, глядя друг на друга. Отец и сын, до боли похожие друг на друга, отражали друг друга в молчании, в глубокой, всё ещё не осмысленной до конца трагедии. Джейк опустился на стул, подперев голову рукой. Брайт заметил на лице отца усталость, такую глубокую, что казалось, будто все яркие краски покинули его, оставив только серость.
Форд сел рядом. Ему нужно было узнать правду о матери, о её отношениях с Джейком, о причинах ненависти и презрения со стороны его родственников, о том, почему мама так и не рассказала ему о нём.
— Джейк, может, я не вовремя, но, я хотел бы услышать о маме, — сказал Форд, осторожно потирая ушибленные костяшки. — Я хочу знать, как вы познакомились, как полюбили друг друга, почему мама не говорила о тебе… и… об этих… родственниках… хочу узнать всё.
Джейк медленно поднял глаза на Форда, и в его взгляде, обычно скрытом за маской спокойствия, мелькнула глубокая, почти невыразимая печаль. Уголки губ дрогнули, вырисовывая едва заметную улыбку – скорее, тень улыбки, призрак давно забытого счастья. Это была улыбка, пропитанная годами молчания, годами скрытой боли и невысказанных слов. В ней чувствовалась тяжесть прожитых лет, груз невыплаканных слёз и невысказанных признаний. В глубине его глаз, словно в древнем колодце, отражались воспоминания — яркие, живые образы, которые долгие годы хранились в запертом ящике его души. Молчание, окружавшее их долгие годы, начинало трещать по швам, готовое рассыпаться под напором накопившихся чувств. И Джейк понял: настало время открыть этот ящик, выпустить наружу всё то, что так долго его терзало, всё, что он так долго скрывал от сына. Настало время рассказать правду.