— Я не одна из вас, — ледяной импульс сорвался с моих пальцев, и чёрный камень под ногами треснул, разлетевшись тонкими трещинами, как лёд под тяжестью шага. — И никогда не буду.
В его взгляде мелькнула усмешка — тонкая, опасная, как лезвие ножа, едва выглянувшее из ножен.
— Можешь отрицать. Можешь бежать. Но каждый твой шаг будет сделан по моей земле.
***
Шёпот заклинаний разнёсся по кругу, словно сотни тонких змей зашевелились одновременно, сплетаясь в единый, вязкий поток. Символы под ногами вспыхнули багровым светом — густым, как свежая кровь, ещё не успевшая остыть. Этот свет не просто освещал — он дышал, пульсировал, будто в камне билось сердце.
Я не ждала. Холод внутри меня взвился, как хищная птица, рвущаяся из клетки. Я выдернула силу из воздуха, сжала её в ладонях, и она послушно вытянулась в клинок из чистого, прозрачного льда. Лезвие звенело тишиной, в которой пряталась смерть. Я метнула его в один из знаков, впаянных в камень.
Вспышка — резкая, как удар молнии. Треск, будто ломался хребет горы. Рваный крик жреца, сорвавшийся на хрип. Символ дрогнул, погас, и на миг в круге стало темнее. Я рванулась вперёд, но тьма, поднятая его рукой, выросла мгновенно — стена живая, плотная, холодная, как сама безлунная ночь. Она ударила в меня с такой силой, что я едва удержалась на ногах, будто сама тьма решила вытолкнуть меня обратно в центр.
Он смотрел на меня… с гордостью. Настоящей. И это было страшнее, чем если бы он разозлился.
— Вот почему ты — моя кровь, — его голос был низким, ровным, но в нём звенела странная, опасная теплота. — Даже в момент принятия ты ищешь путь к побегу.
— Потому что твоё принятие — моя смерть, — ответила я, и слова вышли холодными, как лёд, что ещё мгновение назад был в моих руках. Я встретила его взгляд без тени покорности, и в груди что‑то сжалось, но не от страха — от ярости.
Он подошёл ближе. Его шаги были медленными, но каждый из них отзывался в воздухе тяжёлым, глухим ударом. На миг всё вокруг исчезло — не стало ни круга, ни демонов, ни шёпота заклинаний. Остались только его глаза — тёмные, глубокие, в которых мерцало что‑то древнее, и глухой, размеренный ритм его дыхания, будто он был центром этого мира, а я — лишь гостья в нём.
— Нет, — сказал он тихо, но так, что слова легли на меня тяжёлым грузом. — Это… твоё рождение.
***
Я почувствовала, как воздух вокруг меня сгущается, становится вязким, тягучим, словно я оказалась под толщей ледяной воды, где каждый вдох — подвиг, а каждое движение даётся с мучительной медлительностью. В груди разливалось тяжёлое, тянущее чувство, будто кто‑то незримый обвил сердце цепью и медленно стягивает её. И я поняла — что‑то не так. Не только с магией... что‑то не так со мной.
Перед глазами закружились образы — быстрые, рваные, как обрывки чужих снов. Чужих… или моих? Летний сад, залитый солнцем, и мой смех, растворяющийся в шелесте листвы. Искры льда, танцующие на моих ладонях, как крошечные звёзды. И тут же — другие картины: крики, рвущие горло, горящие дома, запах гари, холодный металл на запястьях, ночь без звёзд, в которой даже тьма казалась живой.
Я пыталась ухватиться за своё детство, за эти образы, что держали меня в этом мире, но они расплывались, стирались, словно их смывали чьи‑то безжалостные руки. Пустота проникала всё глубже, заполняя трещины в памяти, выталкивая меня из самой себя.
***
Кассиан.
Я судорожно вцепилась в это имя, как утопающий хватается за обломок мачты в шторм. Нет. Я не могу его забыть. Его свет, его глаза — такие тёплые, что сердце сжималось от боли и счастья одновременно. Его ладони, тёплые даже в самый лютый мороз, когда весь мир вокруг был ледяным. Его голос… Но он тоже начал меркнуть, словно кто‑то дул на пламя в моей памяти, превращая его в слабый, дрожащий огонёк.
— Не сопротивляйся, — глухо сказал дед. В его голосе не было ярости, только ленивое, уверенное знание, что он всё равно получит своё. — Ты сама себе делаешь больно.
— Никогда, — выдохнула я, и голос сорвался, стал хриплым, как у человека, который слишком долго кричал в пустоту.
В уголках его губ проскользнула тень усмешки.
— Глупая маленькая девочка… — произнёс он почти ласково, и от этого стало только холоднее, будто его слова были инеем, оседающим на коже. — Ну что ж. Ещё немного.
Тьма вокруг стала плотнее, вязкой, как смола, медленно затапливая всё — мысли, дыхание, сердце. Она проникала в каждую клетку, в каждый нерв, в саму суть. Я пыталась держаться, пыталась сжать внутри себя последний осколок света, что остался, но он таял, словно лёд на солнце, оставляя после себя только влагу, которая тут же испарялась в этой бездне.