— Это невозможно, — резко сказал Дариус, встав рядом.
Калин стиснул зубы, глаза его сверкнули.
— Нет. Они слушали её. Подчинялись. Я видел, как они склоняли головы. Она стояла в центре их строя, и один её взгляд… заставлял их двигаться.
Боги… — мысль ударила, как холодная сталь. Пусть ты ошибаешься, Калин. Ради всего святого, пусть ты ошибаешься.
— Я знаю, что я видел, — сказал он, почти силой загоняя слова сквозь боль. — Это была она, Кассиан… или то, что от неё осталось.
Вокруг нас бушевал бой, но для меня шум потонул. Эти слова — как заклинание, отрезающее прошлое от будущего. Если он прав, то я увижу её не в цепях, а во главе их армии. И тогда… мне придётся бороться не только за её свободу, но и за то, что ещё осталось в ней от Элианэлы.
***
Мы оставили Калина в надёжных руках целителей, но его слова жгли сильнее любого клинка: «Это была она… или то, что от неё осталось». Они уже были частью шума боя в моей голове, вплетаясь в звон стали и крики.
— Он указал направление, — сказал Дариус, когда мы снова сели в седла. — К восточной стене, туда, где они прорвали оборону.
Туда же, где воздух был самым тёмным от дыма и магии.
Мы прорвались через узкую арку, минуя развороченную площадь. Гул битвы бил в уши, под ногами хлюпала кровь, смешанная с водой каналов. Демоны и люди сцепились так близко, что иногда приходилось сражаться прямо в седле, а иногда — спрыгивать и идти пешком, пробивая себе дорогу сквозь хаос.
Город вокруг был неузнаваем. Каменные фасады, некогда украшенные резьбой, теперь были изуродованы трещинами и копотью. Фонтаны, из которых в мирное время струилась чистая вода, теперь плевались мутным, алым потоком.
И тогда я ощутил это.
Сначала — едва заметная дрожь глубоко внутри, будто в груди загорелся чужой, не мой огонь. Не страх и не гнев, а что‑то древнее, до боли родное и в то же время опасное, как лезвие, скрытое в мягкой ткани. Я замедлил шаг, и в следующий миг меня словно накрыла невидимая волна — густая, холодная, но с крошечным отблеском тепла… тепла, которое я знал лучше, чем собственное дыхание.
— Чувствуешь? — глухо спросил её брат, шагая рядом и так крепко сжимая рукоять меча, что костяшки пальцев побелели.
Я лишь кивнул. Это было невозможно объяснить словами, но я знал — она здесь. Я бы узнал этот след в любом месте мира. Он пронизывал кровь, кости, пропитывал сам воздух, заставляя сердце сбиваться с ритма.
***
Мы свернули за угол улицы, изуродованной войной, — и мир сжался, обрушился в одну-единственную картину.
Она стояла в самом центре площади. Всё вокруг — дым, треск обломков, вспышки магии — стало лишь фоном. Демоны двигались вокруг неё не как беспорядочная стая, а как единый организм, выстроенный её волей. Ритм их шагов был ровным, выверенным, словно они шли в такт её сердцу. Все взгляды — к ней, все ожидания — от неё.
Элианэла.
Но не та, которую я помнил. Волосы, когда-то сиявшие нежной голубизной, словно утреннее небо, теперь стали густыми и тяжёлыми, цветом глубокой ночи без звёзд. За её спиной распахнулись крылья — не перья, не ткань, а сама спрессованная тьма, живая, с мерцающими, как угли, прожилками. От этих крыльев свет будто пятился назад, угасал.
Я застыл, не в силах сделать шаг. Она подняла руку — холодно, точно, величаво.
— На сегодня достаточно, — произнесла она, ровно, как приговор. — Отступаем.
Демоны подчинились мгновенно, как если бы её слова были законом мира.
И вдруг из меня вырвалось — слишком громко, слишком отчаянно:
— Лиа!
Она повернулась мгновенно, и в следующий миг оказалась прямо передо мной. Слишком близко. Лёд её силы коснулся моей кожи, будто я шагнул в самое сердце зимнего шторма. Её глаза… боги… в них была только тьма. Не гнев, не боль — пустая, бездонная тьма, в которой я больше не находил себя.
— Никто не смеет так меня называть, — её голос прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мертвой тишине он был острее клинка, разрезающего плоть без единой капли крови.
Я ловил её взгляд, как утопающий хватается за обломок мачты. Искал хоть что-то — малейшую дрожь ресниц, тёплое узнавание в глубине глаз, едва заметный изгиб губ, который сказал бы: я помню. Но в этой черноте не отражалось ничего. Ни меня. Ни прошлого.
Внутри что‑то надломилось. Не треснуло громко — а тихо, почти незаметно, как ломается лед под ногами, когда ты уже ушёл слишком далеко, чтобы вернуться назад.
Всё вокруг стало вязким, чужим. Крики боя превратились в глухое эхо, удары стали отдалённым стуком, будто я слушал их из-под толщи воды. Я перестал ощущать тяжесть меча в руке, перестал слышать собственное дыхание — остался только стук сердца. Быстрый, неровный, болезненный, будто оно хотело вырваться наружу, лишь бы не быть свидетелем этого мгновения.