Его слова ударили по мне сильнее любого заклинания. Картинка из прошлого — яркая, чужая и своя одновременно — вспыхнула в памяти. Я стояла в мраморном коридоре Академии, спиной к дрожащей девчонке, и смотрела прямо в глаза тем, кто смел её тронуть. В руках тогда не было ни меча, ни магии — только ярость и решимость.
Я моргнула, и видение рассыпалось, как пепел.
— Та Лиа… умерла, — выдохнула я медленно. — И похоронила себя сама.
— Нет, — Кассиан сделал шаг ближе, и его аура света врезалась в мою тьму, вызывая шипящий треск в воздухе. — Она жива. Я её вижу — в твоих глазах, даже сейчас. Ты пытаешься меня убедить, что её нет, но ты врёшь не мне — себе.
— Ты слишком много думаешь, — прошипела я, стараясь не отводить взгляда, хотя внутри было ощущение, будто он смотрит прямо в тот осколок, который я прячу за всеми слоями тьмы. — И слишком мало понимаешь.
— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — он не отступал. — Потому что я видел, как ты можешь бороться за тех, кто не может сам. Я знаю, что внутри тебя есть не только эта тьма. И я буду говорить об этом, пока ты не вспомнишь, кто ты.
— Ты рискуешь, светлый, — я шагнула к нему, и тьма за моей спиной развернулась, угрожающе расправив крылья. — Если продолжишь… ты узнаешь, что со мной спорить опасно.
— Я знаю, — его глаза сверкнули. — Но если я замолчу, я потеряю тебя навсегда.
Эти слова пронзили меня, и на долю секунды я едва не отвела взгляд. Но тьма сомкнулась вокруг, как панцирь, и я снова стала непроницаемой.
— Тогда молись, чтобы твоя вера стоила того, — произнесла я, и моя армия двинулась вперёд, закрывая меня стеной живой стали.
Но даже уходя, я слышала его голос — как эхо, цепляющееся за сердце. И знала, что оно останется там ещё надолго.
***
Замок дышал ночной тишиной — тяжёлой, давящей, как облака перед грозой. Но внутри меня было слишком шумно, чтобы слышать её по‑настоящему. В ушах всё ещё звенели их голоса.
Я сидела у окна в своих покоях, позволив крыльям тьмы развернуться за спиной, и просто смотрела в чёрное небо. Но оно не отвечало мне тьмой. Оно отвечало светом. Чужим светом из памяти. Голосом того принца.
«Где та Лиа, что защищала мою сестру от демонов?»
«Где та, что стояла за справедливость, даже когда это было безумно?»
Слова повторялись, будто он стоял за моей спиной и говорил шёпотом прямо в ухо. Я ненавидела это чувство — как будто кто‑то осторожно прикасается к старым, давно зажившим ранам, и они вдруг начинают болеть снова.
Я заставила себя отойти от окна, села в кресло, но закрыла глаза — и оказалась в ловушке.
***
Тьма легла на меня мягко, как глубокое озеро, в которое я проваливалась всё дальше. Сначала были только звуки — далёкий звон колокола, глухой, тяжёлый, будто звал не к молитве, а к приговору. Потом тишина. Липкая, вязкая, из которой начал проступать свет.
Свет был странный — тёплый, но холодящий кожу, как зимнее солнце. Он падал на зал, который я знала и не знала одновременно. Мраморные колонны тянулись вверх, их вершины терялись в тумане, а вдоль стен стояли фигуры. Сначала я приняла их за статуи, но они дышали, едва заметно, и глаза их следили за каждым моим шагом.
И среди них — он. Стоял без доспехов, без оружия, просто смотрел. Светлые глаза, в которых не было страха. И это было хуже любого оружия. Они не нападали. Они просили.
— Лиа… — произнёс он, и моё имя разлетелось эхом по залу, отскакивая от колонн.
Я хотела отвернуться, но ноги сами пошли вперёд. Каждый шаг отзывался в сердце.
Он смотрел прямо в меня, и голос был тихим, но резал до боли:
— Это не ты. Не та, что спасла мою сестру. Не та, что бросала вызов тем, кто сильнее. Где она?
Зал потемнел. Свет померк, и фигуры вокруг медленно надвинулись, превращаясь в силуэты демонов. Они тянулись ко мне, но я не отступала. И всё же взгляд светлого жёг сильнее их когтей.
— Вернись, — сказал он. — Пока не поздно.
***
Я вырвалась из сна, как из глубокой воды — резко, с жадным, сбивчивым вдохом. Сердце колотилось, как если бы за мной гналось что‑то невидимое, и от каждого удара в висках отзывался глухой, неприятный звон. Крылья тьмы за спиной дрожали, будто жили своей жизнью, улавливая мои мысли, тревогу, остаточный жар сна. Их кончики едва касались пола, но в этом едва заметном шевелении было всё — и гнев, и смятение, и то, что я сама не хотела называть.