— Хорошо, — сказал он. — Раз ты хочешь знать — ты услышишь правду.
***
Огонь в камине потрескивал, выстреливая искрами в тёмный полумрак, и эти искры казались крошечными звёздами, которые тут же гасли, не успев согреться. Их отблески плясали по каменным стенам, вырисовывая причудливые тени — и среди них я видела силуэты воинов, клинков, знамен… Тени былых битв.
Дед молчал долго. Он сидел, положив одну ладонь на подлокотник кресла, а в другой держал кубок с густым, почти чёрным вином. Его глаза были опущены, и казалось, он смотрит не в пламя, а в глубину себя, туда, где до сих пор жила боль. Когда он заговорил, голос был низким, хриплым, словно каждое слово вырывалось из-под тяжёлых камней.
— Мы, демоны, всегда держались в стороне от людей, — начал он медленно, отмеряя паузы так, словно проверял, выдержу ли я тишину между словами. — Мы знали, что слишком разные. Они — хрупкие, мы — сильные. Их слабость делает их подозрительными… а страх — жестокими. Я не искал их общества, не стремился к их одобрению. И всё же… однажды я встретил её.
Его взгляд поднялся, и в нём мелькнуло что-то почти невыносимое — мягкость, которой он не позволял себе ни с кем, кроме меня. Но и в этой мягкости таилась опасность: сила чувства, способного разрушить целые королевства.
— Ирэлия… — выговорил он её имя так, будто это было самое ценное, что осталось у него от той жизни. — Она была иной. В её глазах был свет, перед которым даже моя тьма отступала. Она смеялась легко, так, что мне хотелось слышать это снова и снова. И смотрела на меня… так, как никто никогда не смотрел. Я пропал, Элианэла. Она стала моим смыслом, моим воздухом, моим сердцем.
Его пальцы крепче сжали кубок, и я увидела, как вино внутри дрогнуло.
— Мы скрывались. Я знал, что люди нас не поймут. Что если узнают… они лишат нас всего. Но тайны редко живут долго. Когда им стало известно, что она связана с демоном… — он остановился, стиснул пальцы до белых костяшек, — мы были вынуждены расстаться.
Он говорил медленно, но каждое слово было тяжёлым, как удар молота.
— Её тело тогда не могло выдержать магию тьмы, — продолжил он. — Я не мог забрать её сюда, в замок. Я думал, что оставив её среди людей, спасу. Что она будет в безопасности.
Его губы едва заметно дрогнули — и впервые я поняла: он ненавидит себя не меньше, чем людей.
— Я не знал, что она ждёт ребёнка, — его голос стал глуже, мрачнее. — Узнал только после того, как её не стало. Люди нашли её… и убили. Не за преступление. Не за предательство. А за то, что она осмелилась любить меня. Демона.
Тишина упала между нами тяжёлыми глыбами.
— Уже потом я узнал, — он говорил тише, но каждое слово вонзалось в меня, — что она успела спрятать девочку. Мою дочь. Она родилась обычной, без нашей силы… и всё же она была моей кровью. Если бы люди нашли её — они уничтожили бы её, как уничтожили мать. Их страх был настолько велик, что он превратился в жажду убивать всё, чего они не понимают.
Он поднял на меня взгляд — тяжёлый, как приговор, и в то же время в нём было то тёплое, что он показывал только мне.
— С того дня я знал одно, Элианэла: люди не заслуживают доверия. Они отнимают у нас всё, что мы любим, потому что не в силах смириться с тем, что мы другие. Я клянусь, я никогда больше не дам им возможности забрать у меня кого‑то ещё.
Он не договорил, но в этой паузе было всё: обещание мести, холодная уверенность, что для всех, кто не под его защитой, милосердия не будет.
Я смотрела на него, и впервые за всё время поняла, что его ненависть — это не просто идеология, не просто стратегия. Это рана. Рана, из которой до сих пор течёт кровь.
***
Я сижу у окна, уткнувшись лбом в холодный камень, и смотрю в тёмный двор, где тьма ложится на землю плотным, безмолвным покрывалом. Луна висит над замком, отстранённая и холодная, и её бледный свет не приносит тепла — только обнажает тени, вытягивая их в причудливые, хищные формы.
В голове — слова деда. Его история. Его боль. Его ненависть.
Я слышу снова и снова: «Люди забрали у меня всё». Я верю… и всё же во мне шевелится сомнение, как заноза, что невозможно вытащить.
Все ли они такие?
Все ли… враги?
Перед глазами встают их лица:
— Мой брат, чьи глаза не лгали, когда он звал меня по имени.
— Светлый, в голосе которого звучала не ненависть, а вера.
— Девушка с мечом, в чьей дерзости было больше отчаяния, чем злобы.
Они рушат ту чёткую картину, что дед вычерчивал во мне всю жизнь. Да, я помню и другое — пылающие деревни, людские взгляды, полные страха и отвращения, кровь, застывшую на клинках. Но теперь всё это перемешалось. И мир больше не делится на чёрное и белое.