А если он ошибается? — мысль режет, как лезвие.
А если я ошибаюсь? — это хуже.
Он сказал: «Я никогда не причиню вреда нашей семье, но остальные…» А если в этих «остальных» есть те, кто… не заслуживает смерти? А если я уже видела их?
Тьма за моей спиной шелестит, ощущая моё колебание. Она зовёт, обещает укрыть, стереть сомнения. Но я впервые боюсь — не врагов, не войны, а того, что однажды эта тьма задушит во мне то, что ещё умеет различать добро и зло.
Я не знаю, кто я в этой войне… и, пожалуй, ещё страшнее то, что я не уверена, кем осмелюсь стать, когда правда встанет передо мной во весь рост. Быть может, в тот миг я уже не смогу вернуться к себе прежней — кем бы эта «прежняя» ни была.
Груз воспоминаний
Фрагмент от лица Кассиана Люмьеррейн
Ночь на рубеже была колючей, как сталь. Ветер резал лицо, проносил над лагерем запах гари и крови… и слабый, почти неуловимый след её магии. Он будто цеплялся за кожу, за мысли, за сердце, не отпуская.
Мы расположились у костра. Пламя билось в такт ветру, то разгораясь, то почти гаснув, вырывая из темноты то одно, то другое лицо. Молчание было тяжёлым — никто не спешил его нарушить, потому что каждый всё ещё был там, на стене, в её взгляде.
Крис сидела рядом со мной, чуть согнувшись, локти на коленях, глаза — в огне. Её пальцы сжимали ремень от ножен так сильно, что костяшки побелели. Она была бледна, но в её взгляде ещё тлела надежда… и боль.
По другую сторону костра, чуть откинувшись назад, сидел Дариус. Его чёрный плащ темнел сильнее самой ночи, а в глазах стояла буря, которую он не выпускал наружу. Он не смотрел на нас — только в пламя, как будто там горели ответы.
Чуть поодаль, в тени, стоял её брат. Молчаливый, жёсткий, с осанкой человека, который привык всё держать внутри.
Я не выдержал первым.
— Она нас узнала.
Крис вздрогнула и посмотрела на меня.
— Узнала… и всё равно ушла. Как будто мы для неё ничто.
— Не ничто, — подал голос её брат, глухой, словно из глубины колодца. — Она помнит. Но помнит только то, что жгло. Своё детство.
Я стиснул зубы. Губы сестры дрогнули, но она упрямо отвела взгляд. Дариус медленно поднял голову от пламени.
— Для неё одиночество стало первым домом. А тьма — вторым. Она не отпустит её. Её тьма защищает. Но и держит в клетке.
— Я видел, как эта клетка дрогнула, — сказал я, глядя прямо в огонь, будто говорил с ней самой.
— Или это была злость, — тихо бросила Крис. Но даже она сама не поверила своим словам.
— Нет, — покачал я головой. — Злость она бы не спрятала. Это было другое. Что-то… слишком близкое. Что-то, что она хочет утопить в своей тьме.
Мы все замолчали. Ветер рванул костёр, искры вспыхнули и исчезли в чёрном небе.
— Мы должны пробиться к этим воспоминаниям, — произнёс я медленно. — К тому, что сильнее боли. Если у неё нет тепла в прошлом — мы дадим его здесь и сейчас. Даже если для этого придётся пройти через всю её тьму.
— Даже если она будет биться против нас, — добавил её брат тихо, но твёрдо.
Я кивнул.
— Мы вернём её. Любой ценой.
И в тот момент я знал — каждый у этого костра отдал себе ту же клятву.
Фрагмент от лица Элианэль Фроствейн
Прошло несколько недель с того вечера, когда дед рассказал свою правду. Я думала, что смогу принять её — как принимают закон, не требующий доказательств. Я ведь всегда жила по его правилам, даже не задавая лишних вопросов. Но время — оно коварно. Оно оттачивает сомнения, превращая их в лезвия.
Сначала я просто старалась не возвращаться мыслями к тому разговору. Заполняла дни тренировками, книгами, заседаниями при дворе. Но мысли всё равно возвращались, в самые неожиданные моменты: в шуме шагов по длинному коридору, в треске факелов, даже в звуке капели в пустом дворе. И каждый раз вместе с ними приходили образы тех четверых.
Они не просили моей жалости. Не умоляли. Их глаза говорили другое. В них было… что‑то, что не совпадало с образом безжалостных убийц, о которых говорил дед.
Я пыталась давить это в себе. Говорить себе: «Люди — зло. Ты знаешь это. Дед прав». Но каждый раз, когда я произносила это, внутри что‑то сопротивлялось. Маленькая, почти незаметная трещина в стене, которую я строила годами.
И я поняла: я больше не уверена. Не все люди могут быть чудовищами. Не все… и, возможно, не всё, что я знаю, — правда.
Мне нужно разобраться. Не для деда, не для них. Для себя. И, как бы опасно это ни звучало… я знала, что сделать это мне помогут именно они.