— Она была здесь.
Крис резко поднялась, глаза её вспыхнули.
— Где? Что случилось?
— На заставе, — я сел ближе к огню, подставив ладони теплу, которого не чувствовал. — Она пришла… и не для того, чтобы сражаться.
Дариус напрягся, его тёмные глаза метнулись ко мне.
— И?
Я перевёл взгляд на пламя.
— Мы говорили. Недолго, но… она спрашивала о нас. О войне. О том, все ли люди злые.
Крис нахмурилась:
— Что ты ей сказал?
— Что нет. Что мы защищаемся. Что не все такие. И… — я замолчал, чувствуя, как их взгляды пронзают, — что она тоже человек.
Слова повисли, и тишина стала густой, как дым.
— Ты сказал ей это? — голос Дариуса был ровным, но в нём слышалась сталь.
— Да. Потому что это правда, — я поднял на него взгляд. — И я видел, как эти слова коснулись её.
Брат Лии, всё это время молчавший, сжал кулаки, так что побелели костяшки.
— Это опасно. Её будут держать за горло чужие слова, пока она сама их не разорвёт. Но если она дрогнула хоть на миг… значит, в ней осталась та Лиа, что была раньше.
— Она боится, — сказал я глухо. — Не нас — себя. Боится поверить, что всё, чему её учили, может быть неправдой.
Крис шагнула ко мне, и в её голосе было больше надежды, чем я ожидал:
— Значит… есть шанс?
Я кивнул.
— Есть. Но он хрупкий. Если мы хотим вернуть её… придётся биться не только с её тьмой. Нам придётся сломать то, что она считает истиной.
Дариус тихо фыркнул, но в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на согласие.
— Тогда нужно готовиться. В следующий раз ты не должен остаться с ней один.
— Нет, — я покачал головой. — Если мы все навалимся, она закроется. Она должна увидеть, что я… что мы — не враги.
Крис взглянула в огонь и сказала почти шёпотом:
— Мы должны напомнить ей, кем она была.
Я посмотрел на пламя. Оно треснуло, и в небо взлетели искры. И я подумал, что даже крошечная искра может пережить самую долгую ночь… если её укрыть.
***
Огонь трещал, разбрасывая искры в серое утро. Мы сидели почти молча, и только потрескивание дров и свист ветра в зазорах досок прерывали тишину. Крис смотрела на меня в упор, Дариус сидел с каменным лицом, но его пальцы были сжаты так, что костяшки побелели. Брат Лии всё это время молчал, его взгляд был опущен, но по сжатой челюсти я понял — внутри него буря.
— Говори, — наконец произнёс я, — ты что‑то знаешь.
Он поднял глаза, и в этот момент я понял — он несёт в себе не только свою боль, но и чужую, от которой не смог защитить. Взгляд его был тяжёлым, как будто за плечами тянулась целая жизнь, прожитая с грузом вины.
— Хотите знать, какой она была? — произнёс он глухо, и в этом голосе не было места иллюзиям. — Ладно… Только знайте — это не сказка о счастливом детстве.
Мы молчали. Даже ветер, казалось, притих, пока он собирал слова.
— Она росла в холоде, — медленно начал он, и каждое слово ложилось на нас как камень. — В холоде стен и в холоде сердец. Наши родители… — губы его дрогнули, — они всегда были заняты чем угодно: войнами, дворцовыми играми, борьбой за влияние. Всем, кроме нас. Я был старше, я уже понимал, что такова их природа и их обязанности. Но Лиа… она просто жила с пустотой внутри.
Крис нахмурилась, тихо спросила:
— Никто её не защищал?
Он опустил взгляд, будто сам стыдился ответа:
— Только я. Но… я тоже не всегда был рядом. Иногда её неделями оставляли одну в крыле замка — огромное, пустое пространство, полное тишины. Иногда, когда магические лампы гасли, а тьма накрывала всё, она просто сидела, прижавшись к холодной стене, и ждала… не знаю чего. Может, шагов в коридоре. Может, голоса, который назовёт её по имени.
Он вздохнул, и в его голосе прорезалась горечь:
— Детям не нужен трон. Им нужны руки, которые их обнимут. У Лии их не было.
Голос его прозвучал низко, с хрипотцой, будто каждое слово резало изнутри:
— Знаете… в детстве мы были ближе. Гораздо ближе. Он замолчал на секунду, прикрыв глаза, будто перед ним оживали воспоминания, к которым он боялся прикасаться. — Мы держались друг за друга, пока мир вокруг был холодным. Но… в какой‑то момент между нами выросла стена. Не резко, а медленно, камень за камнем. Я… позволил этому случиться.
Крис смотрела на него, едва дыша.
— Почему? — тихо спросила она.
Юрат отвёл взгляд в сторону, где угасали последние угли костра.
— Я ушёл. Не физически, но ушёл. Увлёкся своими делами, своими обязанностями, своим глупым желанием доказать, что я сильный, самостоятельный. И в то время она… осталась одна. У неё не было никого, кто бы заговорил, обнял, защитил от этого ледяного одиночества.
Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.