Длинный стол тянулся, будто острие клинка, а вокруг — те, чьи слова могли отправить целые армии в бой или в могилу. Здесь не было посторонних — только правители, их ближайшие советники и наследники. С одной стороны стола — суровые фигуры, в чьих глазах я читал холодный расчёт и привычку к власти. С другой — такие же неподвижные силуэты, но с тенью недоверия к каждому слову, что прозвучит под этим куполом.
Сначала говорили о потерях, о новой мобилизации, о том, чьи земли нуждаются в подкреплении. Голоса то взлетали, то тонули в гулком ропоте зала. Воздух был тяжёлым — не от жара, а от напряжения. Здесь никогда не говорили просто ради слов. Каждое предложение было оружием, каждая пауза — манёвром.
***
Я молчал, пока спор не зашёл в тупик, и тогда встал.
— Мы можем бесконечно делить ресурсы и спорить, кому достанутся последние солдаты, — сказал я, глядя на собравшихся. — Но стены не удержат бурю. Война не кончится, если мы будем отвечать на каждую их атаку лишь новой кровью.
Несколько пар глаз сузились. Я знал — меня слушали, но не все хотели слышать.
— Мы теряем людей, ресурсы и время, — продолжил я. — Демоны не отступят. И есть только один путь, который мы так упорно отвергаем.
— Какой же? — Вейнмар, огненный король, почти выплюнул слова, сжав подлокотники кресла.
— Переговоры, — сказал я. — Открытый диалог с их верховным двором.
В зале зашумели. Кто-то тихо усмехнулся, кто-то резко зашептался с соседом.
— Переговоры?! Кассиан, вы понимаете, что предлагаете? Эти существа…
— Эти существа, — перебил я, — воюют с нами уже десятки лет. Мы называем их чудовищами, они называют нас мясниками. Но как ни назови — кровь одинаково красная с обеих сторон.
— У нас есть шанс, — сказал я тише, но твёрже. — Возможно, единственный. Наладить контакт. Найти того, кто готов слушать. Да, это риск. Но риск меньший, чем продолжать войну до последнего солдата.
— И кто, по-вашему, станет нашим «голосом» на их земле? — холодно спросил Вейнмар.
Я сделал паузу, медленно обвёл взглядом зал, задержавшись на Райдена. В его глазах было напряжение, но и понимание.
— Я знаю того, кто стоит на границе двух миров. И я пришёл сюда не для того, чтобы использовать её… — я замолчал и почувствовал, как напряглись мои родители, — а чтобы вернуть.
Теперь тишина была совсем другой. Она звенела, как натянутая струна. Каждый в этом зале знал, о ком я говорю, и понимал, что имя это — не просто риск, а буря, которая сорвёт крышу с этого купола.
Я не опустил взгляд. Пусть видят: это не политический ход. Это война, которую я готов вести за неё.
***
Когда заседание закончилось, зал Совета опустел медленно, как умирающий костёр. Правители расходились, унося с собой тяжесть принятых и непринятых решений. Голоса стихали, но в воздухе всё ещё звенели отголоски споров, как натянутая струна, которую никто не решился оборвать.
Я вышел вместе с Райденом и Дариусом. Мы шли молча, каждый в своих мыслях. Каменные коридоры были наполнены холодным светом, пробивавшимся сквозь высокие окна, и этот свет резал глаза после полумрака зала.
Я уже собирался свернуть к выходу, когда услышал за спиной шаги — ровные, тяжёлые, уверенные. Мы обернулись.
Они шли к нам — мои родители и её родители. Их лица были непроницаемы, но в каждом взгляде чувствовалась скрытая буря. Отец — прямой, как клинок, с глазами, в которых всегда горел холодный расчёт. Мать — сдержанная, но я видел, как в глубине её взгляда дрожит тревога. Её отец — властный, с тяжёлой осанкой, а мать… в её лице было что‑то хрупкое, что она пыталась спрятать за безупречной осанкой.
— Нам нужно поговорить, — сказал он, и в его голосе не было просьбы. Это был приказ, обёрнутый в вежливость.
***
Мы свернули в боковой зал, оставив за спиной гул Совета и тяжёлый запах политической игры. Здесь, в полутени, всё казалось другим: высокие окна впускали мягкий, золотистый свет заката, который ложился на каменные стены тёплыми бликами. В углу тихо потрескивал камин, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.
Они вошли следом — её родители и мои. Их шаги были неторопливы, но в каждом движении чувствовалась власть, привычка к тому, что их слова меняют судьбы. Мужчина остановился напротив меня, его взгляд был прямым, тяжёлым, как удар. Женщина — изящная, но сдержанная, — стояла чуть позади, и в её глазах уже читалась тревога, которую она пыталась скрыть.