— Переговоры? — я почти пропела это слово, смакуя его, как яд на кончике языка. — После десятков лет крови, после того, как они называли нас чудовищами? Теперь они хотят говорить?
Дед не ответил сразу. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было что‑то, что я не могла прочитать — ни одобрение, ни осуждение, а скорее ожидание.
Я прищурилась.
— Уж не скажи, что в их ледяной крепости?
— Именно там, — кивнул он.
Я сжала свиток так, что пергамент хрустнул в пальцах. Перед глазами вспыхнули образы: длинные коридоры, пахнущие морозом и хвойными ветками; окна, в которых отражалось зимнее солнце; смех, который когда‑то звучал там… мой смех. И тёплые руки, которые я давно не чувствовала.
— И кто, по их мнению, должен явиться на эти переговоры? — спросила я, хотя уже знала ответ.
Дед улыбнулся — едва заметно, но в этой улыбке было больше расчёта, чем тепла.
— Ты.
Я поднялась, чувствуя, как тьма за моей спиной шевелится, словно радуясь предстоящей игре. Она обвивала мои плечи, скользила по полу, как живая, и я знала — она пойдёт со мной.
— Они думают, что смогут говорить со мной, как с той девочкой, что бегала по их залам, — сказала я тихо, но в каждом слове звенела сталь. — Но та девочка умерла.
— Возможно, — ответил он. — Но они этого не знают. И это — твоё преимущество.
Я подошла к окну. За горизонтом тянулись бескрайние снежные поля, и ветер гнал по ним тёмные тучи. Я медленно развернула свиток. Почерк был знакомым — слишком аккуратным, чтобы быть случайным. Каждое слово — тщательно выверенное, но между строк я читала то, что они не написали: страх, надежду… и отчаяние.
Я сложила письмо и посмотрела на деда. — Хорошо. Я поеду.
— И что ты им скажешь? — спросил он.
Я улыбнулась — холодно, как лёд за окнами, и в этой улыбке не было ни капли тепла.
— То, что они заслужили услышать.
***
Холод крепости ударил в лицо сразу, как только я переступила порог. Он был не просто холодом — он был живым, цепким, как чужая рука, что хватает за горло. Воздух внутри отличался от того, что остался за стенами: не вязкий, пропитанный силой демонов, а сухой, колючий, пахнущий камнем, старым железом и застарелым дымом очагов. Здесь не было той тьмы, что всегда следовала за мной послушной тенью; наоборот — стены будто сами сопротивлялись её присутствию, отталкивали, шептали в камне: ты чужая.
Я шла по коридорам медленно, позволяя каждому шагу раздаваться гулким эхом. Пусть слышат. Пусть помнят, кто пришёл к ним. За мной, вьющейся змеею, скользила тьма — густая, вязкая, и даже факелы тускнели, когда мы проходили мимо, словно пламя боялось моего дыхания.
У дверей зала стояли стражники. Люди. Лица скрыты под шлемами, но я чувствовала, как их дыхание сбилось, когда мой взгляд коснулся их. Я не сказала ни слова — просто прошла вперёд. Двери распахнулись сами, будто поддались не силе рук, а весу моего имени.
Зал Совета встретил меня тишиной. Не той, что бывает в покое, а тишиной, натянутой, как струна, готовой лопнуть. Это была тишина ожидания, сдержанного страха и любопытства, смешанных так плотно, что воздух дрожал, как перед грозой.
Сотни глаз. Короли, маги, советники. Но я видела только четверых.
Они сидели ближе к центру — мой отец и моя мать. Лица неподвижные, словно высеченные из камня, но глаза… глаза дрогнули, когда они увидели меня. Отец поднялся первым, и это движение было медленным, будто каждый мускул боролся с невозможностью поверить. Мать прижала ладонь к губам, и в её взгляде сверкнуло что-то слишком живое — боль, надежда, страх.
И он. Кассиан.
Он не сидел — стоял чуть в стороне, будто сам воздух не давал ему усидеть. Его глаза встретились с моими, и на миг всё вокруг исчезло. Я увидела там всё сразу: узнавание, тоску, отчаяние… и то, что было опаснее всего — ожидание.
Я остановилась в центре зала. Тьма легла на пол, растекаясь, как живая, и холодный шёпот прокатился по рядам.
— Элианэла Фроствейн де Луна, — произнесла я, и мой голос разнёсся под сводами, глухо отзываясь в камне.
В зале пошёл шёпот. Имя, что не должны были слышать из уст человека. Имя, что принадлежало другой крови.
Мать дрогнула. Она сделала шаг вперёд, и в её глазах я впервые увидела не силу правительницы, а отчаянную слабость женщины.
— Лия… — её голос был тихим, но в нём звенела вера. — Это ты. Моя дочь.
Слово дочь ударило в грудь, как молот. На миг перед глазами мелькнуло: светлое окно, руки, поднимающие меня на воздух, смех. Я оттолкнула образ, как отталкивают руку, что тянется к ране.