След был свежий. Совсем. Я почти видел, как тень портала дрожит, как в ней ещё колышется её силуэт. Ещё миг — и я мог бы схватить её за руку, вырвать обратно, вернуть в свет.
— Кассиан! — голос отца ударил в спину, как плеть, обжигая. Я шагнул в разверзающийся прямо в воздухе портал, но его приказ прозвучал так, будто за моей спиной рухнули каменные ворота:
— Стой!
— Они уходят! — выкрикнул я, и собственный голос срывался от ярости, от боли, от бессилия. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти прорезали кожу, и я почувствовал, как в ладонях собирается магия — горячая, рвущаяся наружу, готовая сжечь всё на пути. — Я должен…
— Ты погибнешь, — холодно, без колебаний бросил он. — И её тоже не спасёшь.
Эти слова резали, как лезвие по живому. Я слышал их, но не мог — не хотел — принять.
— Я не останусь здесь! — вырвалось у меня, и в этом крике горело всё: гнев, страх, отчаяние, готовность рвануться в самую бездну ради неё.
Мать шагнула между нами. Её взгляд был твёрдым, как сталь, и в нём не было ни капли мягкости — только непреклонная решимость:
— Сын, демоны забрали её не для того, чтобы убить. Она жива. Но идти сейчас — значит броситься на смерть. Ты нужен ей живым.
Слова били больнее любого удара. Я знал, что они правы… но всё внутри разрывалось на части. Это было не просто желание вернуть её — это была звериная, выжигающая изнутри потребность, которая не знала логики и не принимала доводов.
Я чувствовал, как сердце бьётся слишком быстро, как в висках пульсирует кровь, а в груди нарастает тяжесть, будто меня заперли в клетке, из которой нет выхода. Каждый вдох отдавался болью, каждый выдох — злостью. Перед глазами всё ещё стояла она — в последний миг, перед тем как тьма сомкнулась, — и этот образ прожигал меня изнутри, не давая ни на секунду забыть, что я не успел.
***
Ночь прошла, будто я плыл сквозь густой, вязкий туман, в котором не было ни верха, ни низа. Время потеряло очертания: стрелки на часах будто застыли, а каждый новый вдох был таким же, как предыдущий — тяжёлым, пустым, без надежды. Я ходил по залу, садился, вставал снова, но покоя не находил. В голове и в сердце стоял один и тот же образ: её фигура, исчезающая в разверзшейся черноте портала, и тот ледяной холод, что обрушился на меня вместе с этим зрелищем, прожигая до костей.
Я не спал. Ни минуты. Каждый раз, когда веки опускались, я видел, как тьма глотает её силуэт, и сердце сжималось так, будто его зажали в железные тиски. Казалось, если я закрою глаза хоть на миг, она уйдёт ещё дальше, и я потеряю даже её след.
Факелы в зале потрескивали неравномерно, бросая на стены длинные, рваные тени, похожие на когти, тянущиеся к нам из углов. Я смотрел, как моя сестра дрожит в объятиях Дариуса. Он держал её крепко, но осторожно, словно боялся, что если ослабит хватку — она рассыплется, как тонкое стекло. Я не слышал, что он ей шептал, но по его лицу видел: он тоже едва держится, и каждое слово даётся ему с трудом.
Родители медленно мерили шагами каменный пол — будто любой резкий жест мог разрушить хрупкий порядок, за который мы цеплялись. У отца взгляд был устремлён в окно, за которым зимний ветер рвал ночь на клочья, а пальцы так вжимались в подлокотник кресла, что кожа на костяшках побелела, как мел.
Мать сидела чуть в стороне, неподвижная, как высеченная из мрамора статуя, уставившись в одну точку. Она даже не моргала. Это было не оцепенение — это была тишина перед тем, как рухнет что‑то важное и непоправимое.
Мы почти не говорили. Слова казались слишком хрупкими, чтобы их произносить. Каждый из нас был один на один со своим страхом, но это молчание, парадоксально, связывало нас сильнее любых фраз. Оно было как обет — не разрушать тонкий баланс, пока ещё есть силы стоять.
Где‑то за стенами замка глухо шумел ветер, и этот звук становился фоном к нашему бессилию — ровным, бесконечным, как сама ночь. Иногда в его завываниях мне чудилось далёкое эхо её голоса, и я ловил себя на том, что вслушиваюсь, замираю… но это был лишь обман.
И всё же, в этой тишине, в этих взглядах, в этих сжатых до боли пальцах я чувствовал одно: мы все ждали. Ждали момента, когда сможем действовать. Ждали рассвета, который, возможно, принесёт хоть крупицу надежды.
***
Утро пришло тяжёлым и холодным, будто сама ночь не захотела отпускать нас из своих когтей. Серый свет рассвета медленно просачивался между башнями, окрашивая камень в блеклые, почти болезненные тона. Я стоял во дворе, вдыхая воздух, который всё ещё хранил запах магии — тяжёлый, чужой, обжигающе знакомый. Он был, как след ожога: не видно, но больно.