Я не мог не признать — это резало меня. Каждое слово, каждая тень в её голосе. Но ещё сильнее резало то, что я понимал её. Понимал, почему она держится за эти воспоминания, даже если они связаны с врагом. Потому что в её детстве не было тепла, и если кто-то сумел дать ей хоть подобие этого — она запомнила.
Я осторожно высвободил руку, стараясь не разбудить её. Она чуть шевельнулась, но не проснулась. Я поправил одеяло, укрывая её до плеч, и на мгновение просто замер, глядя на неё.
Сейчас она казалась такой беззащитной, несмотря на всю силу, что бурлит в её крови. Лицо — спокойное, почти умиротворённое, без той тени напряжения, что всегда жила в её взгляде. Длинные тёмные ресницы отбрасывали мягкие тени на бледные щеки, губы были чуть приоткрыты, дыхание — лёгкое, едва уловимое.
Я видел перед собой не оружие, не наследницу тьмы, не ту, кого боятся. Я видел девушку, которая слишком рано узнала, что такое одиночество. Девушку, которая научилась быть сильной, потому что никто не дал ей права быть слабой.
— Спи, Лиа, — тихо сказал я, и в этих словах было больше, чем просто пожелание сна. Это была клятва. — Я разберусь.
***
В зале они всё ещё были — Райден, Дариус, её родители. Их голоса стихли, как только я переступил порог. Тишина легла на каменные стены, густая и вязкая, как смола, и в ней отчётливо слышались мои шаги, отдававшиеся глухим эхом, будто само помещение прислушивалось.
Все взгляды обратились на меня. В них было всё: ожидание, настороженность, недоверие… и что‑то ещё, что они сами, возможно, не хотели признавать.
— Она уснула, — сказал я, проходя вперёд. Голос мой был ровным, но внутри всё кипело, как вода в котле, готовая сорваться в пар. — И знаете… я понимаю её. Её чувства. После всего, что я узнал… вы не в праве винить её.
Райден прищурился, в его взгляде мелькнула искра вызова, почти насмешки.
— Да ну? Хочешь сказать, что тоже перейдёшь на его сторону?
— Райден! — мать резко повернулась к нему, в её голосе прозвучал упрёк, почти крик, в котором дрожала обида и усталость.
Он вскинул руки, но не отступил.
— А что? Давайте все перейдём на сторону демонов, раз уж мы так понимаем их чувства.
Я шагнул ближе, сокращая расстояние между нами, и посмотрел ему прямо в глаза. Внутри меня всё сжалось в одну точку — в эти слова, которые я знал, ударят в самое сердце.
— Он дал ей то, чего вы не смогли, — сказал я тихо, но каждое слово было, как удар молота по камню. — Семью.
Тишина стала почти осязаемой. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец, и я видел, как они осели на каждом из них. Даже пламя в факелах будто замерло, а тени на стенах застыли, как свидетели этого разговора.
В глазах Райдена мелькнула тень сомнения, едва заметная, но настоящая. Мать прижала ладонь к губам, словно пытаясь сдержать всхлип.
Отец стоял, как всегда, прямо, сжатыми кулаками, взгляд его был устремлён куда‑то в сторону, будто он боролся с самим собой. Он всегда был молчаливым, человеком, который говорил только тогда, когда слова действительно имели вес. И вот он поднял глаза на меня.
— Как она? — спросил он глухо, и в этом простом вопросе было больше тревоги, чем в сотне других.
— Ей нужно время, — ответил я.
Он кивнул, но не отвёл взгляда. И тогда, после долгой паузы, его голос прозвучал снова — низкий, тяжёлый, словно каждое слово давалось с трудом:
— Ты прав, Кассиан. Мы… мы виноваты. В первую очередь перед нашей дочерью.
Мать вскинула на него глаза, в которых блеснули слёзы. Райден нахмурился, но промолчал.
— Мы не были рядом, когда ей это было нужно, — продолжил он, и в его голосе не было оправданий. — Мы позволили ей расти в холоде, в одиночестве. И если кто‑то другой дал ей то, что должны были дать мы… — он тяжело выдохнул, — это наша вина.
Слова повисли в воздухе, как приговор, но не мне — им самим. Мать, до этого молчавшая, закрыла лицо рукой, но слёзы всё же прорвались. Она подошла ближе, и её голос дрожал, но в нём была искренность:
— Спасибо тебе… за то, что вернул нам Лию. За то, что не отпустил её, даже когда мы… — она запнулась, — даже когда мы сами не знали, как её спасти.
Райден отвёл взгляд, но я заметил, как его плечи чуть опустились, и в голосе, когда он заговорил, уже не было прежней резкости:
— Да… спасибо.
Я обвёл их взглядом, задержавшись на каждом.
— Эта война длится слишком долго, — сказал я тихо, но твёрдо. — Слишком много крови, слишком много потерь. Может… это наш шанс? Изменить всё.
Они молчали, но я видел — мои слова уже пустили корни. И, возможно, впервые за всё время, в их взглядах промелькнула мысль, что мир может быть другим.