— Это опасно. И не только для меня. Даже если б весь мир назвал меня трусом, — (Гийом успел сказать это слово первый, не дожидаясь, пока оно прозвучит из чужих уст) — я все равно не решусь подвергать вашу жизнь опасности… Ведь тогда вся наша любовь сделается очевидной. Только слепой не поймет, что происходит, когда я явлюсь… перед всеми… перед Раймоном — в таком виде!.. Если уж признаваться во всем — позвольте мне это сделать иначе, как рыцарю перед господином, и тогда, может быть, пострадаю только я один…
Поток Гийомова красноречия наконец иссяк. Да, порка и тогда оказалась менее страшной, чем ее унизительное ожидание; ну, больно, зато недолго. Ну, не можешь потом сидеть какое-то время, ну, стараешься не орать под розгой (и все равно орешь, потому что порол брат Аврелий очень сильно…) Что-то вроде этого сейчас делала и Серемонда своим взглядом. Он смотрел на нее, теряясь, умирая, и ее очень грустный, очень спокойный взгляд — взгляд старшей, всепонимающей — продирал его до костей, острой жалостью обращая все мозги в жидкую кашицу.
— Что же, Гийом… Наверное, вы правы. Это и в самом деле… глупость, пустая прихоть. Просто мы… поспорили о вас с сестрой, и… этого не должно было делать, это нехорошо — разыгрывать вашу любовь, как в тавлеи. Делайте, как… как хотите. (Только не уходи, не уходи, ради Господа… Делай, как хочешь, только… не… уходи…)
Но под конец она все же не выдержала, и один-единственный длинный всхлип прорвал плотину. Через мгновение — а иначе и оказаться не могло — он уже обнимал ее, целуя в склоненную голову, и не найти бы ей прощения с такими хитрыми уловками, на которые только последний негодяй не клюнет… Какое уж там прощение — разве что в одном-единственном случае: если бы она не заплакала нечаянно.
Потом, впервые за много-много дней, они предавались любви — на неразобранной кровати в широком алькове, не загасив ни одной из многих ярких свечей, и у них было чудовищно мало времени — кто угодно мог постучать в дверь когда угодно, а внизу собирались на ужин жители и гости цитадели, и у этих двоих, ласкавших друг друга на краю пропасти, даже не было времени раздеться по-хорошему… И Серемонда, уже заведомо проигравшая свой спор, уже познавшая собственную слабость и позор, была до невозможности счастлива. Она целовала своего возлюбленного — в глаза, в руки, в темную смешную родинку на ухе, и опять дивилась, какие у него ладони — сильные, с теми же мечевыми мозолями на указательном, что и у Раймона, что и у большинства рыцарей, но притом и изящные, с этим далеко отставленным, прямым большим пальцем (знак плохого лгуна), с пальцами, чуть расширявшимися к концам, с острыми суставами… Гийом, маленький мой. Возлюбленный мой, сын мой. Нерожденный мой сын.
— Что, моя донна? — горячий шепот, легкое, быстрое дыхание. Она испугалась, что произнесла это вслух — свою постыдную молитву: «Не покидай, не покидай меня, прошу тебя, не покидай, прошу Тебя, Господи, пожалуйста, оставь нас вместе…» Испугалась — и не ответила, только простонала что-то невнятное, еще сильнее подаваясь навстречу, и он зарылся лицом в ее мягкие, длинные волосы… Ничего не надо доказывать, нет никаких сестер, споров, глупой гордыни, ничего нету. И не надобно. Только, Господи, пожалуйста, оставь мне моего Гийома, оставь мне его, оставь мне только это.
А Гийом ни о чем не думал. Тело его само сказало за него, что он ее любит и не оставит ни за что, и не надо было разбираться, где здесь любовь, а где жалость, где страх и где печаль, и где Серемонда, тихо плачущая — она часто плакала под его прикосновениями — а где его давно умершая мать… Делай, что делаешь, главное — будь честным и храбрым и будь готов за все отвечать. Тогда, может, будешь угоден Господу. А если и тогда не будешь — все равно останься таким.
Уже наведя порядок в своем туалете — они все успели, их никто не потревожил, им повезло — Гийом обернулся к своей даме, оглаживающей ткань верхней одежды, стремясь заглянуть себе за спину — все ли там лежит правильно?..
— Гийом, нам нужно поспешить. Дай Бог, чтобы ужин еще не начался.
— Да, конечно… А кстати, донна, какое это нижнее платье?.. Ну, в котором мне надо завтра выйти к обеду?.. Вот это, которое на вас?..
— Д-да… Или н-нет… То я переменила, вон оно, на перекладине…
— Какое? — Гийом уже стоял у длинного горизонтального шеста, куда вешают одежду, чтобы не помялась, и тащил что-то голубое за длинный шелковый рукав. — Это вот?