– Правда? Я думала, ты себя так чувствовал только в самом начале. А потом привык. С тобой же… – она всхлипнула, – всё стало так же, как раньше. Только ты больше… не испытываешь ко мне…
– …Всепоглощающей любви, – договорил Вернон. – Да, Таисса-наблюдательность. Всё так. Я выгляжу совершенно как обычно. Так, словно ничего не изменилось. Но знаешь, что ещё? Я очень хорошо умею лгать и притворяться.
Он взял Таиссу за подбородок, вынуждая смотреть ему прямо в глаза.
– И ты это всегда знала.
Таисса пошатнулась. Весь её мир был наполнен темнотой, но бледное лицо Вернона она видела ясно и отчётливо, словно только что нарисовала его сама.
– Освободи меня, Таисса-провидица, – прошептал он. – Ты видела чёртово будущее, в котором меня нет. Так неужели мне должно быть настолько плохо в мире, где я есть? Где, если бы наверху лежал мой навеки потерянный рёбёнок, мне было бы плевать?
– Вернон, я не могу, – прошептала Таисса. – Я не умею.
Вернон тихо засмеялся:
– Конечно же, не умеешь. Как глупо.
Он прижался лбом к её лбу. Их пальцы переплелись, и Таисса ощутила, что он тоже плачет – безмолвно, бесшумно.
Свобода. Ей так хотелось, чтобы кто-то освободил и её тоже. От этой боли, от воспоминаний, от мучительного выбора…
– Освободи меня, – прошептала Таисса. – Освободи. Я не могу быть Светлой.
Она почувствовала, как дыхание замирает в горле, становясь хрупкой колючей болью. Как вся её боль переходит в отчаяние. В невозможность быть тем, кем она была. Быть Светлой, доброй, жертвенной и способной отойти в сторону, и так яростно и страстно желать совершенно противоположного.
Желать украсть своего ребёнка.
Она тянулась к тьме в эту минуту. К темноте, которая ставила себя на первое место. Себя – и своё. Таисса не была Диром и не могла отказаться от искушений, как он. Не могла задвинуть свою боль и забыть о ней, год за годом пряча её на дне глаз. Не могла оставаться Светлой. Ей нужна была её тьма. Или она умрёт прямо сейчас.
Всё её отчаяние воплотилось в этой тьме. Тьме, сдавливающей её изнутри так, что она не могла дышать. Тьме, помнящей Источник и силу далёкого предка Таиссы.
Таисса с усилием выдохнула, мысленно призывая эту тьму к себе на помощь.
– Помоги мне, – выдохнула она.
И тьма вырвалась наружу, запылав чёрным пламенем.
Тьма, которая желала взять Тьена на руки. Тьма, которая не желала ничем жертвовать. Власть наследницы Великого Тёмного, которая желала получить свою душу обратно.
Её тело под смятым вечерним платьем пылало злым огнём. Боль раздирала каждый нерв и каждую мышцу, яростно твердя, что ничто никогда не станет прежним. Никакой свет больше не имел значения. А все предупреждения Лары, Рома, Александра о том, что её аура нестабильна… они тоже были неважны.
Таисса вскинула лицо к потолку.
И поняла, что кричит, сама того не замечая.
Пыль взвилась вокруг её ног, и Светлая аура потрескалась, словно старая яичная скорлупа.
– ДАЙ! МНЕ! СВОБОДУ!
Из носа потекла кровь, но Таиссе было всё равно. Её наконец-то наполнила знакомая тьма. Тьма, которая говорила ей о том, что она знает о желании отобрать Тьена и не противится ему. Которая шептала ей, что это желание правильно.
Таисса позвала тьму. И тьма откликнулась.
– Пирс, – потрясённо прошептал Вернон.
А потом Таисса раскинула руки и засмеялась, чувствуя, как вокруг неё с новой силой вспыхивает знакомое тёмное пламя. Пламя, с которым она росла с самого детства.
Пламя её отца. Её матери. Элен Пирс.
И её собственное.
Она пошатнулась, но удержалась на ногах. И засмеялась снова, глядя в застывшее, неверящее, ошеломлённое и потрясённое лицо Вернона.
Она вернулась.
Горе и боль никуда не ушли, но Таиссе стало легче. Теперь, когда с ней была её глубинная суть, её наследие, аура, доставшаяся ей от отца, кровь её предка, она снова могла дышать. Тёмная, но не наполненная тьмой Источника. Просто Тёмная. Прежняя.
Может быть, ей помог её маленький сын, лежащий там, наверху? Крошечная частица Источника, которую Таисса бессознательно позвала в отчаянии, желая свободы от навязанного света, навязанной жертвенности, навязанных желаний? А последняя капля Источника, ушедшего из этого мира, освободила её? Та самая белая звезда, горящая в груди её сына, песчинка, которую Дир зажёг своим светом?