– Хм.
– А ты – треугольники, я знаю. – Вернон зевнул. – Впрочем, не то чтобы ты их предпочитала, просто так получилось. Ты, кстати, понимаешь, что это ещё одна причина, почему я наотрез отказываюсь возвращать свои чувства к тебе?
Таисса кивнула, приподнявшись на локте.
– Я знаю.
– А я всё равно скажу. Потому, Таисса-независимость, что убирать соперников со своего пути долго и хлопотно, особенно когда ты вроде как должен вежливо слушать этого соперника на переговорах, а не долго и с наслаждением лупить его мечом по голове. – Губы Вернона тронула сардоническая улыбка. – Впрочем, это неважно: вопрос чисто академический. Так вот: как-то я напился так сильно, что заснул где-то на вокзале. А когда проснулся, наткнулся на группу Светлых подростков и детей, уезжающих – ну, к себе. Как-никак начиналась война: здесь, у нас, им совершенно нечего было делать.
Он помолчал.
– Сначала меня взяла зависть. Такие светлые лица, такие счастливые, такие… дружные, что ли. У меня никогда не было ничего подобного. Я побывал в паре престижных школ, само собой, – так, неделю-другую. Но и там я не ощущал такого братства. Семьи. Желания быть вместе.
Его глаза сузились.
– А потом, – очень тихо и чётко произнёс Вернон, и в его голосе прорезалась злость, – я почувствовал внушение. Рыжая девица, которая была их вожатой, сидела на чемодане, болтала, улыбалась, – и ломала им мозги.
Его голос упал почти до шёпота.
– Я был в ужасе, когда это понял. В таком детском ужасе, словно сам оказался на их месте. Ты понимаешь, Пирс? Светлые запретили им злость, зависть, ненависть, грусть, обиду – всё, что посчитали лишним. Злым. Ненужным. Этой девице велели сделать детей дружными и счастливыми на время поездки, и она отрезала им лишние эмоции, как ломоть утренней яичницы.
Таисса на миг прикрыла глаза. Она знала, каково это. Она это ощущала. Дир, накладывающий внушение, – она помнила ту минуту до сих пор.
– Что разрешено, а что запрещено, Пирс? – негромко спросил Вернон. – И что вообще в принципе может быть запрещено, кроме как жечь города лазером с орбиты со всей дури? Мы забываем то, что действительно важно: в какой мир хотят превратить нашу планету Светлые. Помнишь, ты отказалась от моего плана?
– Королевский доступ? Внушение целому миру?
– Эйвен был не совсем неправ, – неохотно сказал Вернон. – Он сумасшедший, конечно, но он не совсем неправ. Если цель Светлых – вот такой мир, то будет война. Иного не дано.
– И ты решишь это единолично?
Вернон невесело усмехнулся:
– Я создан, чтобы стать диктатором, правда?
Он вскочил.
– Что ж, было приятно поболтать, Таисса-очарование. Пойдём, верну тебя в резиденцию. Надеюсь, тебя там ждёт совершенно сногсшибательная ночная рубашка на бретельках.
Вернон протянул ей руку, и Таисса поднялась, подхватив пиджак.
– После всего, что мы пережили, я не дам тебя в обиду, – сказал он спокойным уверенным голосом. – Но я не могу вернуть тебе способности, пока ты в резиденции Светлых, ты сама это понимаешь. Если я принесу сюда хоть одну каплю противоядия, твоему Диру тут же откажет здравый смысл и переговоры полетят к чёрту.
Таисса отвела взгляд.
– Я понимаю.
– И ты понимаешь, какой это был бы чудовищный риск.
Таисса кивнула, с усилием вновь возвращая взгляд на лицо Вернона.
– Да.
– Хорошо, – негромко сказал Вернон.
А потом он наклонился к ней и коснулся губами её губ. Легко, едва-едва.
– Как хорошо, что ты не пользуешься губной помадой, – прошептал он, отрываясь от неё. – Иначе это могло бы не сработать.
– Что… – начала Таисса.
И ощутила, как мир качнулся.
Моментальное головокружение. Лёгкость по всему телу, от губ до кончиков пальцев. И полный, абсолютный, совершенный покой.
Её аура вновь принадлежала ей. Губы Вернона были пропитаны противоядием.