Я хотела загладить вину — не только за сегодняшний вечер, но и за все те моменты, когда из-за моей импульсивности он оказывался на линии огня. А он... он просто оттолкнул моё участие, моё беспокойство, как назойливую муху. Я даже не спросила, как он снова оказался рядом. Но теперь уже и знать не хотела.
Вернувшись домой тем же путём, я рухнула на кровать, и магия с болезненным щелчком отпустила меня, оставив в теле привычную ломоту. И тут меня накрыло. Я дала волю слезам, беззвучно рыдая в подушку, чтобы не разбудить маму.
Власть Нериссы над Мэттом не давала мне покоя, терзая изнутри. Что, если он навсегда останется этим чудовищем? Что, если я не смогу его вернуть? А этот... этот кретин Моралес, с его дырой в бедре, просто послал меня ко всем чертям! А я-то искренне хотела помочь, избавить его от боли, проявить хоть каплю благодарности.
«Ну уж нет! — внезапно пронеслось в голове, высушивая слёзы. — Я не позволю решать за меня. Тем более тому, кто пострадал из-за меня».
Я решительно встала с кровати, вытерла лицо и подошла к окну. Мне нужно было вернуться к нему. Добиться своего.
Едва я открыла створку, как из темноты прямо на подоконник с лёгким шорохом опустилась тёмная фигура. Я отшатнулась с подавленным вскриком.
Майлз ловко, почти бесшумно, проскользнул в комнату. Его бедро было туго перебинтовано прямо поверх костюма, точно так же, как в прошлый раз. «Этот парень вообще когда-нибудь снимает костюм?» — промелькнула нелепая мысль.
— Напугал меня! — прошипела я, прижимая руку к бешено колотившемуся сердцу. — Зачем пришёл?
— Хотел извиниться, — он снял маску, и в слабом свете, падающем из окна, я увидела его усталое, но решительное лицо. Сначала он смотрел куда-то мимо меня. — Я был не прав, что набросился на тебя. Но мне правда не нужна твоя помощь. Если понадобится, я попрошу о ней сам. Обещаю.
Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Воздух в комнате словно сгустился.
— Хорошо, я поняла, — тихо ответила я, чувствуя, как учащается пульс.
Он сделал ещё шаг. Теперь до него можно было дотронуться.
— Ты что, плакала? — его голос стал тише, мягче.
И прежде, чем я что-то успела сказать, его ладонь коснулась моей щеки. Кожа под его пальцами, несмотря на перчатку, показалась удивительно тёплой. Большим пальцем он медленно, почти с благоговением, смахнул оставшуюся слезу.
— Не твоё дело, — прошептала я, но в моём голосе не было прежней твердости. Как я ни пыталась упираться, мне отчаянно не хотелось, чтобы он убирал руку. В этот миг его прикосновение было тем якорем, который удерживал меня от нового приступа отчаяния. Я опустила взгляд, не в силах выдержать интенсивность его пристального взгляда.
— Я понимаю, ты хочешь скорее спасти своего друга, — он говорил тихо, убедительно. — Но не нужно так рисковать. Бросаться в бой в одиночку — это безрассудство.
Он приблизился ещё, и теперь я почти чувствовала исходящее от него тепло. До него оставались сантиметры.
— Ты ничего не понимаешь, — слабо парировала я, продолжая смотреть в сторону.
Но он мягко, почти неуловимо, коснулся пальцем моего подбородка и заставил меня поднять голову. Его глаза в полумраке были тёмными, но в них не было ни капли осуждения — лишь глубокая, незнакомая нежность и беспокойство.
— А что будут делать твои подруги без тебя? — тихо спросил он. — Твоя мама?
Его слова, такие простые и очевидные, вонзились в самое сердце. Это была та самая истина, о которой я в пылу битвы и отчаяния старалась не думать.
Его дыхание, ровное и спокойное, касалось моего лица. Я вдыхала его запах — теперь уже лёгкий, чистый аромат мыла и чего-то неуловимо мужского. И я с ужасом и восторгом осознала, что мне отчаянно хочется почувствовать его объятия — крепкие, надёжные, способные удержать все мои страхи.
Его большой палец медленно скользнул с моей щеки и на мгновение задержался на моих губах. Я замерла, забыв дышать, ощущая, как по телу разливается странная, сковывающая истома.
— До встречи, Вилл, — его голос прозвучал как ласковый шёпот.
И он ушёл так же бесшумно, как и появился, растворившись в ночи за окном.
Я осталась стоять посреди комнаты, прижав пальцы к губам, там, где только что было его прикосновение. Внутри бушевала странная, противоречивая эйфория, смешанная с чувством вины перед Мэттом и смутным пониманием, что что-то только что изменилось. Навсегда.