Память щёлкнула, как спусковой крючок, - и в голове вспыхнуло забытое, но яркое воспоминание. Я усмехнулся.
…Мне пять лет. Я сижу за столом в кабинете отца с отверткой в руке и ковыряю отцовский Патек Филипп в попытке разобрать и посмотреть, как устроен механизм.
Часы - дорогие, швейцарские. Но главная ценность в них в том, что к отцу они перешли от несколько раз «пра» - прадеда. Это были одни из первых часов, выпущенных этой часовой мануфактурой. Но в тот момент этого я, естественно, не понимал. Мал был ещё. Зато потом отец меня просветил, припоминая мне этот случай вплоть до того дня пока я не ушёл из дома. Тринадцать лет припоминал, да.
Ох, и устроил отец мне тогда «небо в алмазах», когда застукал за этим занятием. Только мама и спасла.
Часы потом починили. Стоил ремонт каких-то конских денег, но фамильную реликвию сохранили…
Я вздохнул, вспоминая и маму, и отца…
…Так ли я был прав, когда решил отгородиться от отца? Отец был далеко не идеалом родителя, но он никогда не пренебрегал моим мнением, не отмахивался от него, даже в детстве. Он выслушивал, и говорил в чём я прав, а над чем мне ещё нужно хорошенько подумать.
А Лютаев может пренебречь, да и Аверин может. И это несмотря на все годы совместной службы, множество боевых заданий и то, как я не раз вытаскивал их из передряг. Но приказы – важнее. А честь мундира – священна. Бюрократия – она такая: вчера ты герой, сегодня нарушитель закона, а завтра – кто? Предатель?
И это было непросто принять.
Хотя я сейчас и злился, но понимал, что без устава и чёткого следования ему может наступить хаос. Но, бл*, я все же был неслучайный человек, не зелёный летёха, только из училища, который ещё себя не успел проявить… И необходимость периодически включать мозги, не прикрываясь уставом, и принимать решения в зависимости от ситуации – никто не отменял!
Нет, иллюзий насчёт «системы» у меня давно не осталось. В армии свои правила, обязательные к соблюдению. В нашем управлении, как и везде, тоже была и неповоротливая бюрократия, и долбанные интриги, и, как сейчас выходит, проплаченные крысы, которые сливают инфу за приятный кэш. Но раньше я закрывал на многое глаза. Потому что понимал: идеала не бывает. Главное, что даже при таком раскладе дело делалось. Предотвращались теракты, обрывали цепочки поставки оружия и наркотиков, которым часто за это самое оружие платили. И ещё много подобной ху*ни устраняли.
Об этом вряд ли когда-нибудь узнают наши соотечественники, которые могут спокойно ездить в метро на работу, водить детей на выставки, гулять в парках - и не боятся.
Я усмехнулся, невесело, вдруг подумав, что, возможно, вся моя вера в армию, а впоследствии в наше управление, держалась не на её принципах, а на том, как тяжело мне всегда давалось одиночество, когда я жил в роду. И как отчаянно мне хотелось быть частью чего-то большего. Своим. В братстве, где всегда прикроют спину.
А сейчас эта «система, где завелся предатель, может забрать у меня самое дорогое, если я не пойду против неё.
Когда ещё пацаном ушёл из дома, поступил в военное училище, я и по-настоящему поверил в то, что мы - как мушкетёры: один за всех и все за одного. И комрадам я привык доверять, а сегодня осознал – что теперь не могу.
Сейчас нами занимаются уже не только мои комрады, но и военная контрразведка.
Естественно, облегчать им задачу и идти на поклон - я не собирался.
Я знал, как это работает изнутри. Особенно, когда за дело берутся серьёзно. Начнут шерстить всё, что только можно. При розыске людей первым делом бьют по стандартным точкам – прочёсывают вокзалы и гостиницы, опрашивают таксистов. Только сначала им нужно вычислить куда мы уехали. Искать будут в сторону Минска. Благо, на этот доисторический УАЗ, который дал нам майор, никто не стал заморачиваться и ставить маячок с трекером.
А в том, что нас с Викой ищут прямо в эту минуту, причём ищут усиленно, я ни капли не сомневался.
Уверен, в нашем подразделении все аналитики стоят на ушах. Проверяют местонахождения моих сим-карт, снятие и перевод денег с банковских карт, проверяют камеры наружного наблюдения, списки пассажиров и прочее.