Солнечные лучи пробивались сквозь кроны вековых деревьев, скользили по каменным стенам, отражались в старинных окнах, ложась на стены и кровлю золотыми пятнами. Казалось, сам дом дышал этой неспешной северной жизнью, накопленной за долгие поколения.
Чем ближе я подходила, тем больше открывалось деталей. Искусная каменная резьба вокруг оконных порталов, древняя мозаика, тонкие орнаменты по камню, потемневшие от времени дубовые двери. Всё было сделано с таким мастерством, что хотелось не просто смотреть, а разглядывать, медленно, элемент за элементом.
Я остановилась у широких ступеней и подняла голову. Яр остановился рядом, не отпуская моей руки, погладил большим пальцем мою ладонь. В отличие от меня от был без перчаток, и похоже ему было вполне комфортно.
– Очень красиво. В чем-то напоминает дом Игумнова… – задумчиво сказала я, любуясь фасадом.
Знатоком архитектуры я себя назвать не могла, но разностороннее образование, которое дал мне папа, доктор исторических наук научило меня замечать детали и сравнивать. Папа всегда рассказывал об истории зданий, мимо которых мы проходили.
– Это тот, в котором сейчас французы засели?
Я кивнула, а Яр хмыкнул, весело усмехнувшись.
– Только отцу так не скажи, если спросит, нравится ли тебе дом.
Я, вопросительно подняв брови, и перевела взгляд на Яра.
– А он точно спросит… – с улыбкой заверил Яр и заговорщически мне подмигнул.
Судя по хитрому блеску в тёмных глазах, он совсем не возражает, если я именно так и отвечу. Более того, кажется, с огромным удовольствием насладился бы реакцией родителя.
Вот ведь вредина.
Я отлично знала эту его черту: Яр любил подначивать, бросать какую-нибудь фразу – и потом с невинным видом наблюдать, поведешься ты или нет и что ответишь. Но так Яр вёл себя только в кругу друзей. С другими он был предельно собранным и немногословным.
– Почему я не могу сравнить эту прелесть с другой прелестью? – искреннее недоумевая, спросила я, махнув рукой в сторону роскошного фасада.
Яр хохотнул.
– Потому что неорусский стиль отец считает слабым подражательством.
– Не согласна. По-моему французское посольство очень красивое, как и Рижский вокзал, как и биологический музей – мы там не раз были с Ниной.
– Вот и поспорите с ним по этому поводу, – насмешка прямо сочилась в его голосе. Но не злая, а предвкушающая. Как у человека, который уже мысленно устроился поудобнее и приготовился подождать, а потом насладиться представлением.
Я только головой покачала, потому что бесполезно этому великовозрастному провокатору что-то доказывать.
Яр мягко потянул меня за руку и мы стали медленно подниматься по каменным ступеням. Он распахнул передо мной тяжелую резную створку, которую можно было в музее выставлять в качестве отдельного предмета искусства.
– Добро пожаловать. – с улыбкой произнес Яр, пропуская меня вперед, а в глазах искрилась радость и предвкушение.
Против моего ожидания никто нас на входе не встречал. Я помнила, что глава рода и отец Яра в командировке – и это меня несколько успокаивало, потому что на сегодня лимит впечатлений у меня уже был почти исчерпан.
– И что даже каравай не вынесут? – пошутила с улыбкой.
И вдруг из глубины просторного холла раздался знакомый женский голос:
– Каравай, боюсь, не успели испечь. Но если ты настаиваешь, Виктория, я могу попросить кого-нибудь срочно организовать.
Я застыла прямо на пороге. Улыбка, кажется, так и осталась на лице и теперь выглядела, подозреваю, слегка обалдевшей.
Из бокового проёма, ведущего, кажется, в одну из внутренних галерей, вышла моя мама.
Моя мама.
В строгом, безупречно сидящем костюме, с аккуратно уложенными волосами и тем самым выражением лица, с которым она обычно заходила в аудиторию перед лекцией – спокойная, собранная, немного ироничная и абсолютно уверенная в ситуации будто всё происходящее было частью заранее утверждённого учебного плана.