Но сейчас, перебирая в памяти всё, что было между нами, я вдруг понял, когда именно это произошло.
Тогда я впервые попытался разорвать наши отношения.
Был скандал, ругать, крики от меня, от Вики, а потом я вспыхнул и от этой вспышки мгновенно загорелась Вика. В тот раз мы занимались любовью дико, порывисто, почти отчаянно, словно оба пытались доказать друг другу что-то, чего не могли выразить словами. Настолько остро, что я все эти годы, вспоминая тот раз не мог потом избавиться от стояка, приходилось мастурбировать, чтобы только успокоится.
По этой причине я стал старался не вспоминать нашу близость, наши моменты вместе… не вспоминать Вику. Не только тот раз – вообще всё, что было между нами. Потому что чём больше я вспоминал, тем сильнее хотелось позвонить ей.
Иногда я приходил в себя и обнаруживал, что уже держу телефон в руке, а на экране светится до боли знакомое: Моя ведьмочка.
Палец зависал над кнопкой вызова, и оставалось только коснуться её.
Несколько раз я был в одном шаге от этого.
Сначала хотелось просто позвонить.
Хотя бы услышать её голос.
…Потом позвонить, чтобы знать, что у неё всё в порядке?
…Потом чтобы спросить нужна ли ей помощь?
А иногда, в самые тяжёлые моменты, особенно когда возвращался после очередного задания, вымотанный до предела, с чужой кровью на руках и слишком хорошо понимая, что однажды могу не вернуться совсем, мне хотелось просто нажать эту чёртову кнопку и сказать ей правду.
Что я совершил ошибку. Что ни хрена у меня не получается жить без неё. Что люблю её больше жизни и хочу только одного – чтобы мы снова были вместе.
А потом вспоминал, почему ушёл.
И убирал телефон.
За эти пять лет моя личная жизнь постепенно вернулась примерно к тому, какой была до встречи с Викой. Может реже, но суть не изменилась: связи на одну ночь, без продолжения, без привязанности и без желания увидеться снова. Эти связи были даже не суррогатом, просто жалкой заменой, чем-то совершенно безвкусным. Только теперь я знал, что бывает иначе. До Вики и после нее я даже симпатии не испытывал, просто потребности сбросить напряжение.
И дело было не только в страсти, которую я испытывал к Вике с первого дня нашего знакомства и которая со временем становилась только сильнее. Это я понял гораздо позже. Дело было в том, что я её любил. По-настоящему. Любил её, единственную женщину в своей жизни. И знал, что она любит меня так же.
– Влад прав. Долбоёб – это про меня. – горько усмехнулся я, проводя ладонью по лицу.
Перчатки я снял ещё раньше. Кожа успела остыть на морозе, но холод был мне не страшен, а его почти не чувствовал. Я встал и отряхнул пальто от снега.
Пора было разгрести наконец всё, что я наворотил.
…Я шёл к дому и думал: у нас с Викой всё могло быть ещё тогда… семья… ребёнок. Нет, не мог быть. Был ребёнок. Вика носила его под сердцем, пока я исчезал из её жизни, убеждённый, что принимаю самое правильное, и самое, мать его, благородное решение в своей жизни.
Было не просто осознать, а ещё сложнее принять, что, отказавшись от женщины, которую любил больше собственной жизни, я не подарил ей ни безопасности, ни спокойной, счастливой жизни. Я не уберёг её ни от боли, ни от смерти нашего ребёнка. А судьба с какой-то злой усмешкой всё равно вернула нас в ту самую точку – она рядом со мной, на родовой земле, и её жизнь под угрозой.
Снег тихо поскрипывал под подошвами. Между стволов уже проглядывали островерхие крыши Главного Дома.
И вдруг я остановился.
Настолько резко, словно кто-то схватил меня за плечо.
Отец.
Если он столько лет незаметно присматривал за Викой... Если наши люди следили за ней, вытаскивали её из неприятностей, докладывали ему обо всём, что происходило...
...то он не мог не знать.
Слишком внимательно следил за её жизнью. Он наверняка знал и о беременности. И о том, что Вика потеряла ребёнка.
Я застыл.
Такие вещи не проходят мимо службы безопасности.