– Я пять лет не знал, что у меня мог быть ребёнок. Пять лет, отец. Не знал, что женщина, которую я люблю, потеряла нашего ребёнка. Что она переживала всё это одна, потому что меня не было рядом. А ты узнал обо всём и решил, что мне незачем знать? Что это, мать твою, ничего не изменит?
– Держи себя в руках, Белояр. Хамства я не потерплю. Даже от тебя. – холодно ответил отец.
Я несколько секунд молчал, возвращая силу под контроль.
– Тогда объясни мне нормально. Почему ты ничего не сказал?
Отец тяжело вздохнул.
– Потому что ребёнка уже было не вернуть. Виктория поправилась, непосредственной угрозы для неё тогда не было, а ты сам сделал всё, чтобы исчезнуть из её жизни.
Последние слова задели, но спорить с ними было трудно.
Я смотрел в глаза отца – спокойные, мудрые, видевшие за свою жизнь столько, сколько большинству и представить невозможно и с каждой секундой всё яснее понимал, почему тогда он поступил именно так.
Ребёнка уже не спасти. Вику от пережитого не избавить. Я сам разорвал наши с ней отношения и ушёл. Значит, сообщить мне тогда означало лишь ворошить прошлое. Пока я сам не осознал, где именно ошибся, эта правда ничего бы не изменила. Наши с Викой отношения она бы не исправила, только сделала больнее и Вике, и мне.
Безупречно рационально. И совершенно не верно. И вот с этим осознанием внутри меня что-то медленно, с хрустом, ломалось. Злость на отца ушла. Я понял, что мне было… наверное удобно винить его, но виноват во всём только я.
– Ты не имел права решать это за меня, – произнёс я наконец хрипло. – Не имел права решать, должен я знать о собственном ребёнке или нет.
Отец долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.
– Да, – произнёс он после короткой паузы. – Здесь ты прав. Нужно было сказать. Тогда я считал иначе. Считал, что избавляю тебя от боли, которая уже ничего не могла изменить. Н для тебя, ни для неё. Теперь понимаю, что это решение действительно должен был принимать ты.
Простая фраза, но от него я ожидал чего угодно, только не настолько прямого признания.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что сказал как есть.
Вот и всё. Наверное, впервые за долгое время мы не простили друг друга и даже не согласились во всём, но хотя бы поняли, где проходит граница.
На этот раз он едва заметно улыбнулся.
– Только пообещай, что больше не станешь скрывать от меня ничего.
– Обещаю.
Я поднялся с кресла.
– Тогда мы договорились.
Я вышел из кабинета, прикрыв за собой тяжёлую дверь, и направился через притихший дом к спальне. Теперь мне хотелось только одного – увидеть Вику.
10-10
Вика
В начале после того как Яр вышел из гостиной, оставив нас вчетвером мы ещё какое-то время разговаривали. Я спрашивала дядю Бориса и его брата Зорана о том, каким Яр был в детстве. Слушая их рассказы, я то и дело ловила себя на улыбке: слишком уж непривычно было представлять моего сурового медведя маленьким, упрямым, озорным мальчишкой, который постоянно влипал в неприятности и получал нагоняи.
Одни старинные часы прадеда чего стоили!
Если честно, я специально выбрала эту тему. После прошедшего разговора, хотя это скорее крупной ссоры с сыном, Борислав выглядел уставшим и мрачным. чтобы отец Яра успокоился. Как бы он ни старался сохранить привычное спокойствие, теперь я знала, что он не просто крупный бизнесмен, а главы рода, но я видела, что ему тяжело. И мне хотелось дать ему возможность хоть ненадолго отвлечься от произошедшего.
Судя по едва заметной улыбке, которая в какой-то момент появилась на суровом лице Борислава и одобрительному взгляду Зорана, который в какой-то момент мне подмигнул, они оба без слов поняли, зачем я перевела разговор на эту тему, и, кажется, были мне за это благодарны.
Мама была непривычно молчалива. Она лишь неторопливо пила уже подостывший чай, внимательно прислушиваясь к нашему разговору.
Потом мы отправились прогуляться по дому. Вместе с мамой я рассматривала старинную мебель, картины, какие-то наверняка очень ценные статуэтки и вазы, и пыталась представить Яра мальчишкой, бегавшим по этим коридорам.