Не привычным тоном человека, который привык, что его распоряжения выполняют без вопросов. Он попросил.
Я отложила книгу и внимательнее всмотрелась в него. Неужели разговор с отцом настолько на него повлиял? Может, Борислав рассказал ещё что-нибудь о том, когда я рисковала жизнью? Хотя Яр уже несколько дней как знал, что последние пять лет я не крестиком у окна вышивала.
Я поднялась с дивана под его тяжёлым, неотрывным взглядом, и стоило мне сделать шаг, как Яр оказался рядом и резко притянул меня к себе. Так крепко, что на мгновение я растерялась. Не жадно, не порывисто, но и привычного спокойствия в его движениях не было. Скорее какое-то странное, почти болезненное отчаяние. Словно человек, который только что едва не потерял самое дорогое в своей жизни и теперь держит его в руках, всё ещё не до конца веря, что успел.
Я уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но почувствовала, как он уткнулся лицом в мои волосы и глубоко вдохнул.
– Ви-иии-ика, моя… любимая моя.
И в этот момент я окончательно поняла: что-то случилось. Что-то очень серьёзное. Яр никогда себя так не вёл. Пожалуй, он был самым сильным человеком из всех, кого мне доводилось знать, а знала я за свою жизнь очень разных людей.
– Яр, скажи мне, что случилось? Дядя Борис что-то тебе рассказал о моей работе?
– Дядя Борис тут ни при чём, – глухо произнёс Яр, не выпуская меня из объятий. Наоборот, прижал ещё крепче, словно боялся, что если ослабит руки, я действительно исчезну. – Это... всё я. С начала и до конца. Всё это моя вина. И только моя.
Он замолчал.
Я почувствовала, как тяжело вздымается его грудь. Постаралась немного отодвинуться, чтобы заглянуть в его глаза или хотя бы увидеть лицо, но он, почувствовав, что я отстраняюсь, прижал меня ещё сильнее.
– Я только сегодня узнал...
Голос его охрип. Он снова уткнулся в мои волосы и рвано вдохнул мой запал, будто даже произнести следующие слова было выше его сил.
– Узнал что? – уже совсем тихо спросила я.
Несколько долгих секунд он молчал.
– Что пять лет назад... ты была беременна нашим ребёнком.
Мир вокруг словно замер.
Я перестала дышать.
– Яр...
– Не перебивай... пожалуйста. Я должен договорить.
Его руки дрогнули.
– Я не знал, Вика. Клянусь тебе всем, что у меня есть, я не знал.
Он резко замолчал, словно собственные мысли причиняли почти физическую боль.
– А потом... – голос стал совсем хриплым. – Сегодня я узнал, что вскоре после моего ухода... ты потеряла нашего ребёнка.
Я почувствовала, как его объятия стали ещё крепче.
– Я не могу это исправить.
Это было сказано так тихо, что я едва расслышала.
– Я оставил тебя одну. Одну в тот момент, когда ты носила нашего ребёнка. Одну, когда ты его потеряла. И этого... – он судорожно вдохнул, – ...этого я себе не прощу никогда.
– Ты этого не знал, – тихо сказала я, отодвинувшись и осторожно коснувшись ладонью его щеки. – Яр... это уже случилось. Мы оба ничего не можем изменить.
Он медленно покачал головой.
– Нет, Вика.
Его голос прозвучал удивительно спокойно. Слишком спокойно.
– Не говори так. Не пытайся сейчас оправдать меня.
Он накрыл своей ладонью мою руку, прижимая её к своей щеке.
– Я мужчина. Это был мой ребёнок. Моя любимая женщина носила его под сердцем. И в тот момент, когда вам обоим больше всего был нужен я... меня рядом не оказалось.
Последние слова он произнёс с такой горечью, что у меня болезненно сжалось сердце. Да, я винила его тогда. Прошли годы, прежде чем я научилась вспоминать обо всём без ощущения, будто в ране снова проворачивают нож. Но потом я… отпустила, и боль, и обиду. Иначе эти чувство просто сожрали бы всё остальное, что у меня ещё оставалось в жизни.
– Я каждый день пять лет убеждал себя, что поступил правильно. Что спас тебе жизнь. Что пусть ты ненавидишь меня, но зато будешь жива. Я мог жить с этой мыслью дальше. До конца мог жить…