Он ненадолго закрыл глаза.
– Посмотри на меня... Я здесь. Я жива. Я столько лет пыталась научиться жить с этой болью. Не позволяй ей теперь уничтожить наше будущее.
Он открыл глаза.
– Наше будущее… – повторил едва слышно, словно пробуя эти слова на вкус.
– Да, Яр. Наше. – Я ласково провела пальцем по его скуле. – Ты не можешь вернуться на пять лет назад. Я тоже не могу. Но впереди у нас ещё целая жизнь, и какой она будет, зависит только от нас.
Он смотрел на меня так долго, что я уже хотела сказать что-нибудь ещё, но не успела.
Яр резко наклонился и поцеловал меня.
Не так, как обычно.
В этом поцелуе не было привычной уверенности мужчины, который слишком хорошо знает и меня, и моё тело, и прекрасно понимает, как именно на меня действует. Не было игры, неторопливого удовольствия или того ленивого мужского превосходства, которое одновременно возбуждало и порой бесило настолько, что хотелось стереть эту самодовольную усмешку с его лица хотя бы из принципа.
Сейчас он целовал меня отчаянно.
Так, словно хотел убедиться, что я действительно здесь, рядом с ним. Что живая. Что никуда не исчезла. Что пять лет, разделявшие нас бездонной пропастью, наконец остались позади. Мы сумели протянуть через эту пропасть мост и наконец встретились посередине – уже не те, кем были пять лет назад – другие.
Мы наконец перестали быть двумя людьми, отчаянно продолжающими любить друг друга по разные стороны этой пропасти.
И я вдруг очень ясно почувствовала: прошлое осталось позади.
– Я здесь, – прошептала я, когда Яр оторвался от моих губ. Провела ладонью по его щеке и заставила посмотреть на меня. – Слышишь? Я здесь. С тобой.
Он прикрыл глаза и прижался к моему лбу губами.
– Знаю.
– Нет, – я чуть улыбнулась, хотя глаза предательски защипало. – По-моему, до тебя всё очень плохо доходит.
Уголок его рта едва заметно дрогнул, но в глазах все ещё стояла боль – глубокая, тёмная, слишком свежая после того, что он сегодня узнал.
– Я никуда не ухожу, медведь мой сибирский, – сказала я уже серьёзнее. – И ты тоже больше никуда от меня не уйдёшь. Мы достаточно времени на это потратили.
Он открыл глаза.
И от того, как он на меня посмотрел, у меня перехватило дыхание.
Что-то изменилось в его взгляде. Боль никуда не исчезла, она всё ещё оставалась там, глубоко, но теперь сквозь неё проступало другое чувство. Жаркое, тёмное, первобытное. Настолько сильное, что я ощутила, как внутри всё сладко сжалось, а сердце застучало быстрее.
Яр снова поцеловал меня – глубоко, жадно, но даже сейчас я чувствовала, как он сдерживает свою силу, как контролирует каждое движение. И эта сдерживаемая мощь всегда возбуждала меня ещё сильнее, и особенно осознание, что только от меня зависит, чтобы он отпустил этот тугой натянутый до предела контроли и просто позволил себе всё.
Его ладонь медленно прошла вдоль позвоночника и легла на попку, и следом за ней по коже словно бежали искры. Поцелуй стал требовательнее, почти властным, и от этой знакомой перемены по телу прокатилась горячая волна. Я протяжно застонала и выгнулась навстречу прикосновению, совершенно непроизвольно, на инстинктах, и почувствовала его улыбку на своих губах.
Ах, так?
Я слегка прикусила его губу, и отстранилась на самую малость, просто чтобы посмотреть в эти его нахальные глаза и предупредила:
– Не смей.
– Что? – хрипло спросил он.
– Самодовольно улыбаться.
– Я не улыбался.
– Не обманывай, я почувствовала.
Теперь он действительно усмехнулся, и эта знакомый звук и его кривая усмешка окончательно уничтожили остатки невидимой давящей тяжести, ещё несколько минут назад висевшей между нами.
Я посмотрела на него и сама не заметила, как улыбнулась.
Боже, как же я по нему скучала!
По этому мужчине. По его запаху. По сильным рукам. По голосу, становившемуся низким и хриплым, когда он хотел меня. По ощущению абсолютной защищённости, которое возникало, стоило оказаться в его объятиях. Даже по этой невозможной самоуверенности, от которой временами хотелось его придушить.
Пять лет я запрещала себе вспоминать всё это.