– Рад вас приветствовать, Ваше Святейшество, чем могу быть полезен?
Отпустив охранников небрежным жестом руки, Альфред подошёл чуть ближе к герцогу и протянул руку с перстнем для поцелуя.
Негласно это свидетельствовало о его благоволении и отсутствии серьёзных претензий, поэтому герцог с явным облегчением тут же благодарно приник к его руке и поцеловал перстень.
– Пройдёмте, хочу поговорить с вами, сын мой, – проговорил Альфред и перехватив явно недоумённый взгляд герцога пояснил: – Да, раз вы были супругом моей названой дочери, то тоже являетесь чадом моим духовным. Так что не удивляйтесь.
Проводив его в зал, Альфред усадил его в кресло и сам, сев рядом, начал расспрашивать о жизни с супругой, введя лёгкое ментальное воздействие, способствующее снятию контроля, и герцог, мешая слова и рыдания, пустился в откровения.
Спустя некоторое время Альфред знал всю подноготную их отношений.
Его достаточно сильно удивило то, что герцог был осведомлён об истинном имени Миранды и ещё о том, что когда-то она была любовницей Вальда. Однако ещё больше его удивило, что она сказала герцогу, будто бы меж ними тоже была связь, и причиной их разрыва стало сравнение, после чего постоянно напоминала супругу, что не терпит никаких сравнений. Хотя чему удивляться, обосновать их знакомство и разрыв ей было как-то надо, а доверие, как известно, вызывает лишь информация, имеющая хоть какую-то реальную составляющую, вот и обосновала всё ревностью, видимо, ей свойственной.
В конце своего длинного сбивчивого и прерываемого сдавленными всхлипываниями монолога герцог с опаской поинтересовался, не имеет ли главный инквизитор к нему претензий и можно ли надеяться, что теперь, узнав всю правду о Марте, Святая церковь не предаст её анафеме и продолжит чтение заупокойных молитв о её душе.
– Сын мой, я внимательно выслушал все ваши откровения и рад, что вы сумели покаянной исповедью облегчить себе душу, – достаточно благожелательным тоном проронил Альфред. – Не уверен, что всё, что поведала вам Марта, истина, поскольку многое из её рассказов вам противоречит тем фактам, что доподлинно знаю я. Могу предположить, что многое из того, что вы мне рассказали, было не более чем игрой её воображения. В любом случае разбираться во всём этом поздно, и мне жаль, что вы не рассказали мне об её откровениях при её жизни. Знай я об этом ранее, скорее всего, смог бы повлиять на её участь и всё изменить, но увы. Всё сложилось так, как сложилось. Что теперь об этом? Сейчас нам надо принять её уход, и не следует порочить после смерти её имя.
– Я не с целью опорочить, что вы, Ваше Святейшество! Я лишь из опасений, что душа её страдать может, и если есть возможность, хоть какая, душу её от страданий избавить, я готов на всё. Лишь не знаю, что и как надобно для этого.
Альфред понял, что герцог находится в том состоянии, когда «из него верёвки вить можно». Скажи он ему сейчас, что надо в монастырь уйти и всё состояние пожертвовать, сделает, не задумываясь, оставив и сына без наследства и всех остальных возможных потомков.
– Вы можете мне поклясться, что не станете никому ничего рассказывать о Марте?
– Да я готов хоть обет молчания принять, лишь бы знать, что это на пользу её душе пойдёт! Вы не представляете, как я страдаю без неё. А мысли, что ей там может быть плохо, так как умерла она без покаяния и я не сумел защитить и направить на путь истинный, сводят с ума. Готов сам себя на любую пытку обречь, лишь бы хоть как-то её участь облегчить. Когда вы сегодня прислали за мной, я обрадовался, хотя если быть до конца откровенным, то и испугался немного. Подумалось, что сами вы что-то про неё узнали и меня к ответу решили призвать. А пока ехал, решил, что это к лучшему, и сам во всём признаюсь, нет сил держать на душе эту тяжесть и маяться мыслями об её участи, хочу хоть чем-то её облегчить.
– Вы сделали всё правильно. Я позабочусь о том, чтобы её душа была упокоена и Господь по благости своей принял и её в своё лоно, и вам все прегрешения и грехи отпустил. Но и вам потрудиться придётся. Епитимью непростую на вас наложу.
– Всё исполню, Ваше Святейшество, клянусь! С превеликим усердием и радостью исполню, – не дослушав его, запричитал герцог, клятвенно поднимая руку.
– Прекрасно. Ваша готовность понести заслуженное искупление радует. Тогда строите у себя во владениях часовню, называете в честь Марты, устраиваете там регулярные богослужения и больше никогда и ни при каких обстоятельствах о Марте и обо всём, что с ней было связано, никому и ничего не рассказываете. На все вопросы должен быть один ответ: я не могу о том говорить. Поняли?
– Да, Ваше Святейшество! Сделаю. А вы думаете, этого достаточно будет? Может, мне ещё что-то сделать? Может, земли, что вы за неё отдали, монастырю мне вернуть?