Велирима опустилась на лавку. Её плечи поникли под тяжестью невидимой ноши. Из-под ладоней, которыми она закрыла лицо, скатилась одинокая слеза.
– Простите меня… – прошептала она. – Я ждала этого дня и боялась его всю жизнь. Скоро… очень скоро… мне нужно собраться с духом и…
Между ними повисла тяжёлая, гнетущая тишина.
Глава 2. Зов духов
Когда они возвращались домой, над Ясницей уже начали сгущаться серые сумерки. Солнце медленно опускалось за пик Велисгара, освещая селение лишь тонкой полосой багрового света.
Домики Ясницы выросли из земли неровно, словно грибы. Избы жались друг к другу, кривобокие и приземистые, будто пригнувшиеся перед бурей. Массивные брёвна трагелиса, толщиной в обхват мужской руки, потемнели от времени, но стояли непоколебимо – эта древесина не знала гнили и грибка. Мастера рубили углы по-особому, без единого гвоздя, соединяя брёвна так прочно, что даже весенние бури не могли расшатать стены. Под этими кровлями прятались чердаки – сокровищницы каждого дома, где в аккуратных связках висели пучки трав, наполняя воздух горьковатым ароматом, а в сундуках и бочонках хранились зимние запасы и драгоценные семена для будущих посевов.
Те из жителей, кто позажиточнее, покрывали стены снаружи смолой или белёной известью, защищая древесину от влаги и гниения. Внутри дома тоже украшались: искусные мастера вырезали на ставнях, дверных косяках и карнизах затейливые личины духов и зверей – так люди надеялись отпугнуть беду и привлечь благополучие.
Сам дом чаще всего состоял из одной большой горницы, где у стен тянулись длинные лавки, в центре стоял массивный деревянный стол, а в дальнем углу высилась грубоватая печь с широкой, выгнутой лежанкой. Печь не только отапливала жилище в холодное время, но в ней же варили каши, супы, пекли хлеб. Если семья побогаче, дом обзаводился сенями, чтобы сохранить тепло и не выпускать его прямо на улицу. Полы выкладывались из толстых, тщательно подогнанных досок, которые иногда пропитывались маслом, чтобы дольше прослужить, ведь позволить себе регулярную замену досок могли немногие. Со временем эти доски изнашивались, прогибались и начинали скрипеть под ногами жильцов. Всё внутреннее убранство, от сундуков до шкафчиков и полок, жители делали сами либо заказывали у местных плотников, искусство которых передавалось из поколения в поколение.
На пути к дому им то и дело встречались встревоженные люди, перешёптывающиеся о «проклятии», «бездонных топях» и злых духах, что свирепствовали в последнее время. Дарина ловила обрывки разговоров и видела, как страх и напряжение проступают на лицах прохожих. Кто-то в полголоса произнёс:
– Если это не остановить, скоро все дети пропадут…
Эти слова неприятно резанули слух. Дарина отвела взгляд, не желая встречаться глазами с недовольными соседями.
Дома Велирима молча прошла к своему привычному рабочему месту возле печи и принялась помешивать что-то в медном котелке. В глазах её читалась такая усталость, что казалось, силы покидали её с каждой минутой. Дарина и Орина понимали: мать переживала не только из-за чужого горя – что-то другое, куда более тяжкое, грызло её изнутри, не давая покоя. На любые расспросы Велирима лишь качала головой, не произнося ни слова. Орина, помогавшая ей накрыть на стол, заметила, как дрожали пальцы матери, когда она брала чашку с приправами и сыпала их в суп.
За окнами постепенно сгущалась тьма. Девушки закончили привычные дела по дому: принесли воды, развесили связки высушенных трав у стены, подкинули дров в печь. Дарина мысленно планировала завтрашний поход в лес, отмечая, какие именно коренья и побеги ей предстоит собрать. Но сердце тревожно щемило, оно предчувствовало беду, гораздо более страшную, чем скудный ужин и колкие пересуды соседок.
Орина упала на постель и зарылась лицом в подушку. Грубая ткань пахла сушёными травами, которыми мать набивала наволочки. Обычно этот запах успокаивал, но не сегодня. Девушка обхватила голову руками, будто пытаясь заранее защититься от ночных гостей. Она содрогалась от мысли о надвигающейся темноте, потому что знала: они придут снова. Светочницы. Их голоса, подобные журчанию ручья и шелесту листвы, преследовали её даже в дневных грёзах.
Ночь обступила дом вязкой тьмой. Орина провалилась в беспокойный сон, полный смутных видений и шёпота, но внезапно её тело напряглось, как натянутая тетива. Глаза распахнулись сами собой. Сердце колотилось так яростно, что, казалось, вот-вот проломит рёбра.