Глава 4. Плоть и руны
Ощущение его пальцев на ее талии не покидало ее весь день, словно невидимые тиски, впивающиеся в плоть. Оно горело на ее коже как клеймо, как обещание и угроза, а призрачное тепло от рукояти кинжала, спрятанного теперь в складках ее платья, пульсировало в такт бешено колотившемуся сердцу, напоминая о смертоносном выборе. Бежать? Куда? Этот дом был лабиринтом из кошмаров и обманных зеркал, а ее проводник — сам Минотавр, в чьих глазах плескалась вся тьма этого мира.
Голод, острый и животный, в конце концов заставил ее покинуть комнату. Она спустилась по главной лестнице, чьи ступени, казалось, втягивались под ее ногами, словно языки гигантской хищной пасти, жаждущей поглотить ее. Внизу, за аркой с облупленной штукатуркой, ее встретил новый, изощренный кошмар.
Гостиная Блэкторна была царством тлена и былой, извращенной роскоши. Бархатные портьеры, когда-то алые, как свежая рана, ныне истлели до цвета запекшейся крови и висели клочьями, сквозь которые проглядывали зарешеченные окна, затянутые паутиной. Мебель из черного дуба, тяжелая, громоздкая, с грифонами вместо подлокотников, была покрыта саванами пыли, а в камине, достаточно большом, чтобы зажарить быка, лежала груда холодного, маслянистого пепла, пахнущая сожженными костями и ладаном отчаяния. Воздух был густым, сладковато-гнилостным, с примесью воска и чего-то старого, забытого в склепе.
Но самое ужасное были стены.
Они не были просто оклеены обоями или обшиты панелями. Они были испещрены резьбой, кропотливой и безумной. Та самая резьба, что украшала дверь, здесь расцветала пышным, чудовищным цветом. Сцены охоты, где обезумевшие жертвы с выпученными от ужаса глазами и перекошенными ртами бежали от тварей с когтями, горящими зрачками и слишком длинными языками. Ритуалы, где фигуры в капюшонах склонялись над алтарями, на которых лежали обнаженные тела с искаженными от экстаза или агонии лицами, их позы одновременно отвратительные и соблазнительные. И повсюду — эти руны. Они не просто были вырезаны. Казалось, они дышали. Они пульсировали в такт мерцающему свету канделябров, отливая темным багрянцем, словно под кожей камня текла кровь, питающая этот кошмар.
И посреди этого ада, этого музея пыток и порока, стоял он.
Каэлан. Он был облачен в простые черные брюки и рубашку из тончайшего батиста, но даже это не могло скрыть его чудовищной, хищной грации. Рубашка была расстегнута, открывая гладкую, бледную, как мрамор, кожу грудной клетки и живота, испещренную теми самыми татуировками-шрамами. При свете огня они казались живыми — тонкие серебристые линии переплетались и двигались, как паразиты под кожей, реагируя на его настроение, на ее присутствие, создавая гипнотический, отталкивающий узор. Его волосы, чернее полночной бездны, были слегка растрепаны, и одна прядь спадала на высокий лоб, оттеняя безупречный овал лица и эти гипнотические глаза — двойные солнца затмения, горящие в полумраке.
Он не смотрел на нее. Он смотрел на портрет над камином — тот самый, с Элеонорой, ее двойником из прошлого.
— Она не выдержала тишины, — произнес он, и его голос был низким, задумчивым, словно разговор с самим собой, с эхом веков. — Вернее, того, что скрывается за тишиной. Голоса в стенах, шепот предков… они свели ее с ума, прежде чем я успел забрать ее душу. Жалкая трата прекрасного сосуда.
Элиана сглотнула ком в горле, ее пальцы непроизвольно сжали складки платья, нащупывая спрятанный кинжал.
— Забрать душу? — ее собственный голос прозвучал хрипло. — Для чего?
Наконец-то он повернулся к ней. Его взгляд был тяжелым, всевидящим, физически осязаемым. Он скользнул по ее лицу, по трепещущей шее, задержался на округлостях груди, скрытых тканью, будто сдирая с нее одежду одним лишь усилием воли. Она почувствовала себя абсолютно обнаженной, уязвимой и порочно возбужденной от этого пронизывающего взгляда. Жар разлился по низу живота, сладкий и стыдный.
— Этот дом, Элиана, — не просто тюрьма. Это живой, дышащий организм. И ему, как и мне, нужна пища. Энергия. Сила, что заключена в душах твоего рода. Локхарты… вы всегда были ключами. — Он сделал шаг к ней, и пространство между ними сжалось. Запах его — дикий, древесный, с примесью дыма и темной, пьянящей магии — ударил в ноздри, затуманивая разум, вызывая головокружение. — Ключами, что могут либо усилить проклятие, вписав свою кровь в его историю, либо разорвать его, заплатив самую высокую цену.