Он оказался так близко, что она чувствовала исходящее от него пекло. Запах его — дикий, древесный, с примесью дыма и темной магии — ударил в ноздри, затуманивая разум.
— Элеонора пыталась сбежать. Ее брат, твой прапрадед, попытался уничтожить меня священным огнем. Они оба стали частью этого дома. — Он плавным, почти небрежным жестом указал на стену, испещренную резьбой. Его длинный ноготь блеснул в свете свечей, как лезвие. — Ты можешь услышать их, если прикоснешься к камню. Их шепот… их мольбы… их последние стоны. Они вплетены в самую ткань этого места. И теперь, — его рука поднялась, и он почти, почти коснулся ее щеки, заставив ее вздрогнуть от электрического разряда страха и желания, — твоя очередь вписать свою главу в эту летопись ужаса.
Элиана, ведомая нездоровым, почти самоубийственным любопытством и леденящим душу ужасом, сделала шаг к стене. Ее рука, бледная и почти прозрачная на фоне темного, словно впитавшего в себя всю ночь, резного камня, медленно поднялась. Кончики ее тонких пальцев, дрожа, едва коснулись шершавой, холодной поверхности.
И мир взорвался в агонии.
Не образы, не воспоминания — чистые, нефильтрованные ощущения. Боль. Острая, разрывающая плоть, выжигающая нервы. Всепоглощающий жар, лижущий ее лодыжки, поднимающийся выше, пожирающий шелк платья, а под ним — кожу. Глухие, оглушительные крики, сливающиеся в один протяжный стон. И его смех — низкий, вибрационный, полный сладострастного наслаждения, пронизывающий ее насквозь. Чьи-то сильные руки держат ее, не давая вырваться из объятий пламени. «Каэлан!» — ее собственный голос, но не тот, что сейчас, а искаженный невыразимой мукой, и в нем, сквозь отчаяние, прорывается что-то еще… любовь? Преданность?
Элиана отдернула руку с глухим, захлебывающимся криком, отскакивая от стены. На ее пальцах, там, где кожа коснулась камня, выступили мелкие, алые капли крови, словно поверхность была усеяна невидимыми, бритвенно-острыми лезвиями, жаждущими ее плоти.
— Что… что это было? — выдохнула она, зажимая раненую руку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Эхо, — его голос прозвучал прямо перед ней. Он стоял так близко, что его тело излучало невыносимый, почти физический жар, колебавший воздух. — Всего лишь отпечаток прошлой боли. Этот дом — живая летопись. Он помнит все. Каждую смерть. Каждую слезу. Каждую каплю крови, что пролили Локхарты во имя этого проклятия или в попытке его разорвать.
Его рука — изящная, с длинными пальцами и острыми ногтями — поднялась. Он взял ее за запястье, нежно, но с такой неумолимой силой, что любое сопротивление было бы бессмысленно. Его прикосновение вновь обожгло, но на этот раз острая боль смешалась со шокирующей, постыдной волной наслаждения, которая пронзила ее насквозь, от кончиков пальцев до самого лона, заставив сжаться низ живота и перехватить дыхание. Она слабо попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— Ты видишь теперь? — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от ее, его дыхание пахло озоном после грозы, гранатом и холодной сталью. — Ты уже связана с ним. Со мной. Твоя кровь — это чернила, которыми пишется наша общая история.
Не сводя с нее горящих золотых глаз, он медленно поднес ее окровавленный палец к своим губам. Время замерло. С торжественной, почти ритуальной медлительностью, не свойственной хищнику, он провел кончиком языка по капле ее крови, смакуя ее, как самый изысканный нектар.
Эффект был мгновенным и ужасающим. Его зрачки резко расширились, поглотив радужную оболочку, превратившись в две бездонные черные пустоши, плавающие в море расплавленного золота. Руны на его коже, на лице, на шее, на обнаженной груди, вспыхнули ослепительным алым светом, словно по жилам побежала не кровь, а раскаленная добела лава. Одновременно по всему дому, от подвала до чердака, пронесся низкий, протяжный, удовлетворенный стон, будто сам камень, каждое бревно, каждый гвоздь вкусили ее кровь и возликовали.
— Да… — его голос стал грубее, глубже, в нем зазвучал дикий, нечеловеческий рык, от которого по коже побежали мурашки, а внутри все сжалось в сладком ужасе. — Да… Сила твоего рода. Чище. Горячее. Я не чувствовал ничего подобного со времен первых Локхартов.